— Да, мы хотим прописать маму, а потом и перевезти! И что? Ты же жена, обязана делиться всем!
Андрей выкрикнул это так, будто давно держал в себе и теперь, наконец, разрешили. Стол дрогнул, чашка с чаем опасно качнулась, на скатерти расползлось тёмное пятно.
Татьяна не сразу повернулась. Она стояла у раковины, спиной к нему, и методично смывала пену с тарелки, словно происходящее её не касалось. Внутри, правда, всё уже встало дыбом — но она знала: если сейчас резко развернуться, голос сорвётся, слова полезут не те, а этого она себе позволить не могла.
— Повтори, — сказала она спокойно. Слишком спокойно. — Только медленно. Я хочу услышать, что ты сейчас сказал.
— Да ты всё прекрасно услышала! — Андрей нервно прошёлся по кухне. — Мама не чужой человек! Она одна, ей тяжело, давление, врачи… Ты же не из камня сделана.
Татьяна выключила воду, вытерла руки полотенцем и повернулась. Посмотрела прямо, без суеты, без привычной женской попытки сгладить.
— Андрей, давай без спектаклей. Про давление ты мне месяц назад уже пел. Тогда, правда, всё было «терпимо». А теперь вдруг — срочно, горит, конец света. Совпадение?
Он поморщился, будто от кислого.
— Ты всё время ищешь подвох.
— Потому что он есть.
За окном тянуло сыростью. Конец октября, тот самый период, когда город выглядит усталым: деревья ободраны, асфальт мокрый, двор серый, как старая тряпка. Фонарь моргал, будто сомневался, стоит ли вообще светить. Из соседнего подъезда доносился лай — кто-то выгуливал нервную собаку, и та лаяла на весь двор, как на жизнь в целом.
— Ты просто не хочешь помогать, — продолжил Андрей уже тише, но с тем давлением, от которого у Татьяны начинало сводить висок. — Скажи честно. Боишься, что мама тут задержится.
— Не боюсь. Я знаю, — отрезала она. — Эти «временно» у вас потом превращаются в «а что такого».
— Господи… — он закатил глаза. — Да что ты за человек такой?
— Удобный. Пока молчу.
Он резко сел за стол, уставился в телефон, потом снова на неё.
— Ты вообще понимаешь, в каком положении я? Мама плачет, ты давишь. Я между вами, как канат.
— Андрей, — она вздохнула. — Канат — это когда обе стороны честные. А тут меня просто пытаются перетянуть.
Повисла тишина. Та самая, вязкая, неприятная, когда даже холодильник гудит как-то обвиняюще.
Когда-то всё было иначе. Не идеально, нет, но проще. Без этого вечного напряжения, без ощущений, что в собственном доме ты на птичьих правах.
Квартира была её. Купленная в ипотеку, с бесконечными переработками, отказами от поездок, с вечным «потом». Андрей пришёл в уже готовое — стены, пусть и серые, но свои. Тогда он говорил: «Мне с тобой спокойно». Сейчас — «ты обязана делиться».
Первые тревожные звоночки Татьяна сначала списывала на усталость. Валентина Петровна стала появляться чаще — не раз в неделю, как раньше, а будто по графику.
— Танечка, я тут рядом, забегу на минутку, — говорила она в трубку таким тёплым голосом, что отказать было неудобно.
Минутка растягивалась на полдня.
Свекровь устраивалась за кухонным столом, аккуратно выкладывала из сумки какие-то свои печенья, вздыхала:
— Вот, у вас тут светло… И воздух другой. Не то что у меня.
— У вас же тоже нормально, — осторожно отвечала Татьяна.
— Нормально, если ноги молодые. А мне на пятый этаж — как на Эверест.
И всё это — между делом, будто случайно.
Потом появились разговоры про поликлинику. Новую, современную, «чуть ли не европейскую».
— Эх, Танечка, вот бы мне туда. Говорят, специалисты — золото.
— Так вы же не по месту прикреплены, — замечала Татьяна.
— Вот именно… — и пауза. Долгая, тяжёлая.
Когда Валентина Петровна впервые произнесла слово «прописка», Татьяна внутренне сжалась. Не потому что жадная. А потому что слишком хорошо знала, как это бывает.
— Ну, временно, конечно. Чисто для врачей.
Татьяна тогда не ответила. Просто кивнула. И уже тогда поняла: это только начало.
Андрей с того времени стал другим. Вроде бы всё тот же — но отстранённый, раздражительный. Часто уходил в другую комнату говорить по телефону, и говорил нарочито громко:
— Да, мама… Нет, она пока сомневается… Я стараюсь…
Татьяна закрывала дверь спальни и включала телевизор, но слова всё равно пролезали под кожу.
А потом был тот вечер.
Она вернулась раньше обычного. В коридоре горел свет, из кухни доносился голос Валентины Петровны — бодрый, деловитый.
— Да пропишусь, Зин, куда она денется. Потом выписать — это ж не кнопку нажать. Андрюшка со мной, он понимает.
Татьяна замерла. Сердце стукнуло где-то в горле.
— Сначала документы, потом вещи перевезу. Шкаф там, комод… А потом и я. Ну а их — если что — к нам. У них же семья, должны понимать.
В этот момент что-то в Татьяне щёлкнуло. Не громко, без истерик. Просто стало ясно.
Она тихо вышла, спустилась во двор, вдохнула влажный, холодный воздух. Мир никуда не рухнул, люди ходили, фонари светили. Только внутри стало пусто и холодно.
Вечером она вернулась и ничего не сказала. Андрей жевал что-то перед телевизором, буркнул «привет». Она ответила тем же.
Татьяна решила ждать.
И ждать пришлось недолго.
Через неделю Андрей положил перед ней бумаги.
— Надо подписать.
Она посмотрела на него внимательно. Так смотрят на человека, которого больше не узнают.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Тогда слушай внимательно, — сказала она тихо. — Если ты ещё раз попробуешь продавить меня — можешь сразу собирать вещи.
Он рассмеялся нервно.
— Ты угрожаешь?
— Я предупреждаю.
Андрей собрался быстро — на удивление быстро.
Не было ни криков, ни хлопанья дверями, ни театральных пауз. Он просто ходил по квартире, молча складывал вещи в спортивную сумку, будто это не уход из семьи, а командировка на пару дней. Татьяна наблюдала из кухни, прислонившись плечом к косяку, и ловила себя на странной мысли: ей не больно. Ей холодно. Как будто внутри кто-то перекрыл отопление.
— Ты правда думаешь, что я выберу её против тебя? — наконец сказал он, застёгивая молнию.
— Я уже не думаю, — ответила Татьяна. — Ты уже выбрал.
Он хотел что-то сказать — видно было, слова крутились на языке, но вместо них вышло раздражённое:
— Ты всё усложняешь.
— Нет, Андрей. Я просто перестала упрощать для тебя.
Он ушёл, не обернувшись. Лифт закрылся с глухим стуком, как крышка ящика.
В тот вечер квартира показалась Татьяне слишком большой. Не по метражу — по тишине. Даже часы тикали как-то громче обычного. Она прошлась по комнатам, открыла окно, потом закрыла. Села на диван и впервые за долгое время позволила себе честно подумать: а что дальше?
Ответа не было. Зато было чувство — будто из неё вытащили занозу. Больно, но легче.
Телефон зазвонил через час.
— Ты что устроила?! — голос Валентины Петровны был не дрожащий, не слабый, а злой, резкий. — Ты семью разрушаешь!
— Нет, — спокойно сказала Татьяна. — Я её спасаю. Свою.
— Да ты просто испугалась! Испугалась делиться!
— Валентина Петровна, — Татьяна усмехнулась, — делиться — это когда спрашивают. А у меня собирались забрать.
— Неблагодарная! — выплюнула свекровь. — Мы тебя приняли, а ты…
— До свидания.
Она нажала «отбой» и заблокировала номер. Руки не дрожали. Вот это и было самое удивительное.
Развод прошёл тихо, почти буднично. Без делёжки, без скандалов — Андрей не стал претендовать ни на что. Наверное, понимал: юридически он тут никто. Да и морально — тоже.
Три месяца Татьяна жила, как на автопилоте. Работа — дом — редкие встречи с подругой, которая всё время пыталась её пожалеть, но быстро поняла: не надо.
Иногда накатывало. Особенно по вечерам, когда машинально доставала вторую чашку. Иногда злилась на себя за это, иногда просто мыла обе — и ставила обратно.
Валентина Петровна объявлялась ещё пару раз. Писала с незнакомых номеров, жаловалась, обвиняла, пугала одиночеством. Татьяна не отвечала. Она вдруг ясно поняла: если ответит — снова втянется. А возвращаться туда не хотелось.
Однажды она увидела бывшую свекровь на рынке. Та бодро торговалась с продавцом, громко смеялась. Совсем не выглядела человеком, которому срочно нужны врачи. Татьяна прошла мимо. Сердце не ёкнуло.
Весной на работе появился Сергей. Спокойный, без суеты, без этого вечного мужского желания «доказать». Он просто был рядом, говорил внятно, слушал внимательно.
— Ты какая-то… собранная, — сказал он однажды. — Как будто знаешь, чего не хочешь.
— Это уже половина счастья, — ответила Татьяна.
Она рассказала ему всё не сразу. А когда рассказала — он не стал копаться, искать виноватых.
— Тебя просто пытались использовать, — сказал он. — Хорошо, что ты это вовремя поняла.
И всё. Без моралей. Без советов.
Под Новый год в дверь снова позвонили.
Татьяна открыла — и сразу всё поняла по взгляду Валентины Петровны: пришла не мириться.
— Андрюша в больнице, — сказала она с порога. — Ты должна знать.
— Должна? — переспросила Татьяна.
— Он переживает. Говорит, всё понял.
— А вы? — тихо спросила Татьяна.
Свекровь замялась. И этого хватило.
— Вы опять хотите сюда переехать, — констатировала Татьяна. — Даже сейчас.
— Ну а что такого? — вспыхнула та. — Ты одна, квартира пустует!
Татьяна закрыла дверь. Без крика. Без объяснений.
Через неделю Андрей позвонил сам.
— Я был неправ, — сказал он глухо. — Мама… я слишком поздно понял.
— Да, — ответила Татьяна. — Поздно.
— Ты счастлива?
Она посмотрела на окно, на огни двора, на своё отражение.
— Спокойна. А это лучше.
Весной она сделала ремонт. Стерла прошлое — не из мести, а из уважения к себе. Летом уехала к морю с Сергеем. Без обещаний, без планов «на всю жизнь».
Однажды вечером, сидя на балконе, она вдруг подумала: а ведь меня хотели вытеснить. Медленно, аккуратно, под соусом заботы. И не получилось.
Она закрыла окно, погасила свет и легла спать в своей квартире.
В своей жизни.
Без чужих планов.
И впервые за долгое время — без страха.
Конец.