Дарья Десса. Авторские рассказы
Мимо остановки
Маршрутка № 110, устало подпрыгивая на выщербленном асфальте, буквально тащилась по вечернему городу, пропитанному золотистой осенней сыростью и подсвеченному огнями реклам. Водитель Генка, с лицом, застывшим в маске равнодушной усталости, чувствовал каждым позвонком многочасовую тряску. Он устал за сегодня так, что все мысли слиплись в одну тягучую массу. Решил про себя, уже без эмоций: «Вот этот рейс – крайний. Потом – гараж, ключ на полку, и домой».
Туда, где можно отключить телефон, забросить его подальше, и спать. Спать до тех самых пор, пока сновидения, как клубы пара, из ушей не полезут, освобождая голову от всего на свете. Вот и ехал медленно, почти созерцательно, наплевав на график и на потенциальное ворчание жены. Он знал эту истину назубок: будешь торопиться уставшим – рано или поздно в аварию угодишь, большую или маленькую, но неизбежную.
Есть на этом маршруте одна неудобная остановка – «Улица Пушкина». Её можно спокойно миновать коротким переулком, если только никто из пассажиров не против. Обычно все только «За». Вот и на этот раз, лениво бросив взгляд в салон через зеркало заднего вида, Генка спросил у пространства глуховатым, натренированным голосом: «На Пушкина есть желающие? Сворачиваем?»
Салон ответил ему сонным молчанием. Удовлетворённо хмыкнув про себя, Генка со спокойным, почти лёгким сердцем крутанул баранку и свернул в тёмный, узкий переулок, где маршрутка сразу затихла, будто и сама обрадовалась краткой передышке от главных дорог. Но не проехали они и километра, как тишину в задней части салона вдруг разорвал резкий, пронзительный звук. Не крик даже, а какое-то возмущённое визжание.
– Водитель! А водитель! Почему мимо остановки проехали?! Я же просила остановить! Я выходить должна! – вопила, вскакивая с заднего сиденья, симпатичная блондинка лет двадцати пяти. Её красивое лицо было искажено обидой и гневом.
Генка вздохнул так глубоко, что у него хрустнула грудная клетка. Он притормозил, не включая «аварийку», и обернулся, уставившись на девушку мутными от усталости глазами.
– А я спрашивал. Мне никто не ответил, – произнёс он безразлично.
Остальные пассажиры, вынырнув из своих мыслей, закивали, забормотали в подтверждение: «Да-да, он спрашивал…», «Все слышали…», «Я сам на Пушкина не еду…». Их единодушие было пассивным, но неоспоримым. Девушка на секунду опешила, но лишь для того, чтобы набрать воздуха для новой атаки. Она выпрямилась, её глаза сверкнули обидой.
– Ну я же кивнула! – громко, на весь теперь уже напряжённо молчавший салон, возопила она, демонстративно тряхнув головой, будто повторяя тот злополучный кивок. – Вы что, в зеркало не смотрите вообще? Я вот так кивнула!
В салоне кто-то сдержанно фыркнул. Генка лишь медленно, с театральным спокойствием, повернул голову к пыльному зеркалу заднего вида, в котором теперь отражалось её разгневанное лицо.
– А, ну теперь понятно, – только и сказал он, и в его голосе прозвучала вся бесконечная усталость мира. – Ладно. Выходите тут. До Пушкина две минуты назад, направо.
Сдавать задним ходом в узком переулке он, конечно же, не стал. Пусть пешком дойдёт. Прогулка на свежем воздухе полезна. Особенно таким вот, кто думает, что их личный, невидимый миру кивок – закон для всех окружающих. И, трогаясь с места, Генка поймал в том же пыльном зеркале уже другую картину: блондинка, высоко подняв голову, решительно зашагала прочь, а пассажиры переглядывались, обмениваясь красноречивыми, усталыми улыбками. Обычный вечер. Обычная история. Теперь точно – домой.
Школьные годы
В душный вечер позднего лета, когда воздух Ветлужанска тяжелел от аромата пыльных акаций и далёких гроз, Анатолий получил приглашение. Оно пришло по электронной почте, как незваный гость из забытого сна: «Дорогой Толя! Приглашаем тебя на встречу выпускников средней школы №32. Ровно 25 лет прошло с того жаркого июня 1992 года! Будем рады видеть тебя среди нас». Подпись – от имени бывших одноклассников, чьи лица давно стёрлись в памяти, оставив лишь шрамы на душе.
Анатолий сидел в своей маленькой квартире на окраине, уставившись в экран. За окном шумел ветер, шевеля занавески, словно пытаясь стереть пыль воспоминаний. Школа... Это слово вызывало в нём горечь, как вкус недозрелого плода, который когда-то отравил всю юность. Те годы, что должны были быть полны света и открытий, обернулись для него беспросветным мраком. Совковая система образования, трещавшая по швам, как старый дом под напором бури, ломала не только умы учителей, но и хрупкие души детей. Издевательства, подлости, презрение – вот что запечатлелось в его сердце, как гравировка на камне.
Всё началось в 1985 году, когда семилетний Анатолий, с портфелем в руках и робкой надеждой в глазах переступил порог школы. Его зачислили в 3Д класс, собранный из детей, чьи семьи недавно переехали поближе к этому новенькому зданию из белого кирпича на улице Петровского, торжественное открытие которого состоялось тремя годами ранее.
Ребёнку в этом возрасте нужны простые вещи: смех, игры, друзья. Анатолий, тихий и задумчивый мальчик, любивший сидеть дома с книгами о далёких странах, потихоньку начал находить своё место в новом коллективе. Он подружился с парой ребят – с тем, кто делился конфетами, и с другим, кто умел рисовать забавных зверюшек. Эти первые дружбы были как нежные ростки в саду, обещая расцвести.
Но спустя всего год сад был разорён. Класс расформировали – внезапно, без объяснений, по прихоти какого-то чиновника из районо. Анатолий представлял его себе как безликого демона, вертящегося на колу в аду за свои решения. «Зачем? Почему?» – шептал он про себя, но вопросы утонули в тишине. Его перевели в 5А, где все ученики знали друг друга с первого класса. Они учились ещё в старом здании через дорогу, ныне превращённом в художественный колледж, где теперь расцветали краски и мечты. А здесь, в новом строении, напоминающем огромную квадратную букву О, царил хаос установленных иерархий.
Класс напоминал стаю волчат: все уже поделили территории, сферы влияния. Были «альфа-самцы» – шумные, уверенные в себе мальчишки, вокруг которых вились остальные. «Альфа-самки» – девчонки с острыми языками и презрительными взглядами. Заводилы, как их тогда называли. Остальные просто старались выжить, подчиняясь то одним, то другим. Анатолий, домосед и тихоня, не вписывался ни в одну группу. Он стоял в стороне, как одинокое дерево на краю леса, подверженное всем ветрам.
Сначала это было просто игнорирование – никто не звал его играть на переменах, не делился секретами. Потом переросло в издевательства. «Эй, новенький, ты что, немой?» – шипели они, толкая его в коридоре. Презрение сквозило в каждом взгляде, как холодный сквозняк в щели старого окна. До девятого класса это продолжалось: волны насмешек накатывали и отступали, переходя от одной группы к другой. Хорошо хоть не били – Анатолий рос крупным, крепким мальчишкой. А в моменты отчаяния он становился неуправляемым, как бурный поток, сметающий все на пути. Дважды это проверили на себе те, кого он позже мысленно называл нехорошими словами. Один раз он оттолкнул обидчика так сильно, что тот упал, разбив нос. «Не трогай меня!» – кричал Анатолий, и в его голосе звенели накопленные за годы унижений обида и боль.
Школа казалась ему тюрьмой с белыми стенами из кирпича, где учителя, сломленные новой системой общественных отношений, повторяли заученные фразы, как манекены. Уроки тянулись бесконечно, а перемены были пыткой. Толя прятался в углу библиотеки, листая потрёпанные книги, мечтая о мире, где нет этих лиц, этих слов. Но реальность возвращалась, как прилив, смывая иллюзии.
Избавление пришло после девятого класса. Школа преобразовывалась в специализированную, с углублённым изучением предметов естественного цикла. Сформировали два десятых класса: химико-биологический и физико-математический. Многие из тех, кого Анатолий ненавидел – моральные уроды из параллелей, где процент подлости зашкаливал, – выбрали биологию. «С ними рядом? Никогда!» – подумал он. Физика и математика были ему ненавистны, как горькое лекарство, но он выбрал их, чтобы избежать яда прошлого.
В 10А собрались разные ребята. Откровенные зверьки остались в 10Б или вовсе ушли из школы. Их судьбы потом повторялись, как под копирку: пьянка, драки, запрещённые вещества и ранняя смерть. Анатолий впервые за годы почувствовал облегчение. Здесь он подружился с мальчишкой, которого раньше не знал – тот учился во вторую смену в девятом, а Анатолий в первую. Оба были изгоями: замкнутые, забитые жизнью. «Два одиночества нашли друг друга», – подумал Анатолий позже.
Они часами болтали о книгах, о звёздах, о мечтах уйти из этого города. Был ещё один приятель – Юрка Голубев. С ним они приятно проводили время на переменках, смеялись над глупыми шутками. Но пацан слишком увлёкся гулянками: вечеринки, алкоголь, хаос. Несколько лет назад он умер – по пьяной лавочке, как говорили. Анатолий узнал об этом случайно, и боль кольнула сердце, как забытая игла.
Что ещё вспомнить о той проклятой школе? Хорошего было так мало, как капель дождя в пустыне. Разве что первая любовь – хрупкая, как лепесток розы. Её звали Леночка, она сидела за третьей партой, с золотистыми волосами и улыбкой, что освещала класс. Анатолий вздыхал по ней тайно, наблюдая издалека. Она не знала, и так и не узнала. «А если бы сунулся? – размышлял он. – Оскорбления, смех, как ржание бешеных коней. В худшем – побили бы». Были попытки – однажды, когда слухи просочились, его подкараулили после уроков. «Ты что, на нашу девчонку пялишься?» – шипели они, сжимая кулаки. Драка не случилась: прозвенел звонок на урок, но родители пришлось идти в школу. Отец, гуманный и добрый человек, вёл диалоги, уговаривал. «Я бы на его месте избил их жёстко», – думал Анатолий, сжимая кулаки.
Годы пролетели, как листья в осеннем вихре. Парень вырос, сменил несколько работ, но шрамы остались. Он не стал счастливым – те годы юности, когда человек обязан сиять от радости, были отравлены. Теперь, читая приглашение, он чувствовал гнев. Бывшая одноклассница – из тех, кто презирал его, и из-за симпатии к которой его чуть не избили в девятом, – написала: «Ребята все спрашивают: Толя придёт? Очень хотят тебя увидеть, пообщаться».
Добренькими стали? Позабыли все? Он ничего не забыл. И не простил. Издевавшиеся и презиравшие – они украли у него восемь лет жизни. Годы, когда душа должна цвести, а не увядать в тени. Благодаря им он стал таким: замкнутым, недоверчивым, с сердцем, полным теней. «Я не стану гуманистом для тех, кто был злым», – шептал он, глядя в окно. Ненависть жила в нём, как вечный огонь, неугасающий с годами. Прошло 25 лет, но раны свежи, как вчера.
Анатолий встал, подошёл к окну. Город Ветлужанск внизу мерцал огнями, как далёкие звезды. Он представил встречу: улыбающиеся лица, фальшивые объятия, тосты за прошлое. «Нет, – подумал он. – Я не пойду. Пусть их лживая доброта останется для других. Моя память – мой щит».
Но в глубине души шевельнулось что-то иное. Может, время лечит? Нет, не его раны. Он закрыл почту, выключил компьютер. Ночь опустилась на город, унося воспоминания в свой тёмный плащ. Анатолий лёг спать, но сны принесли эхо школьных коридоров: смех, шёпот, боль. И в этом сне он наконец сказал все, что накопилось: «Вы отравили мою юность. Но я выжил. И всё помню».
Утро пришло с первыми лучами солнца, золотящими крыши. Анатолий проснулся, чувствуя странное облегчение. Может, написать ответ? «Не приду. Не простил». Но не стал. Пусть прошлое остаётся там, где ему место – в тенях. А он пойдёт вперёд, в свой мир, где нет тех лиц.
Прошли недели. Анатолий иногда думал о школе, но реже. Он начал писать – воспоминания выливались на бумагу, как река, очищая душу. Может, из этого выйдет книга? История о мальчике, который выжил в аду. О дружбе, найденной в одиночестве. О любви, что не сбылась, но оставила след.
Однажды, гуляя по парку, он увидел стаю детей – смеющихся, бегущих. «Пусть их юность будет иной», – подумал он и улыбнулся. Но в сердце всё равно теплилась та ненависть. Она была частью него, как корни дерева. И он не хотел её отпускать. Потому что помнить – значит жить.
Спустя месяц после приглашения Анатолий все же решил взглянуть на школу – издалека. Он приехал к ней встал напротив здания. Ветер шевелил листья, как страницы забытой книги. «Здесь все началось», – подумал. Воспоминания нахлынули: лица друзей, Юрки, Леночки. И врагов. Анатолий ушёл, не оглянувшись. Прошлое – это эхо, но будущее – в его руках. И в этом его сила.