Конец 90-х
Маше позвонила на работу соседка мамы:
- Умерла Антонина, велела тебе сообщить только после ее смерти, болела сильно.
- Глупая гордость. Приезжай, квартиру она по завещанию на Ксюшку оставила, та к ней забегала, но тайком, так Антонина уговорила ее.
На похоронах Маша была как автомат: надела чёрное платье, съежившееся от долгого лежания на антресолях, повязала старенький платок. Гена, для вида, покривив лицо в подобие скорбной маски, напялил пиджак и сопровождал её, властно взяв под локоть. Он играл роль опоры, хозяина положения. В опустевшей, вымершей весьма приличной квартире матери пахло лекарствами. Маша молча ходила по комнатам, трогала стол, покрытый той самой скатертью, гладила спинку стула. Никаких слёз не было, в ушах звенели слова матери, когда Маша пыталась помириться после рождения детей:
- Ты мне не дочь.
Теперь и дочерью быть было некому.
Обратно ехали на автобусе. Дома Гена достал бутылку, рюмки.
— Ну, кончилась твоя каторга, — сказал он, разливая по рюмкам, она машинально отказалась. — Чего кислая? Свобода! Теперь всё по-человечески будет. Квартира-то теперь твоя, ну, наша. Прекрасная квартира почти в центре, стоит-то сколько. Мать твоя ее приватизировала, я узнавал.
Маша смотрела в окно.
— Мы только похоронили маму, а ты о квартире, — тихо пробормотала она.
— И что? — Гена фыркнул. — Она при жизни тебя не жалела, а мы теперь будем трястись? Нет, родная, жизнь продолжается, и нам с тобой надо думать о будущем. Я тут уже прикинул: продаём эту коробку. Сейчас время такое, бабки делать надо, пока другие не спохватились. У меня знакомый в кооперативе, дело есть: строительные материалы, железо, но стартовый капитал нужен. С квартирой — самое оно, продадим, вложим, в сто раз больше получим. Ксюхе — приданое, квартиру купим, Артему комнатушку где-нибудь.
Он уже видел эти деньги, представлял, как они пахнут, как хрустят. Квартира Антонины Васильевны превратилась в квадратные метры, в инвестицию, в трамплин для его амбиций, в возможность.
Дома он уже не сдерживался.
— В понедельник идем к нотариусу, оформлять наследство. Быстро, пока все бумаги в порядке. А там через полгода и продаем. Я уже кинул предложение, цену приличную предлагают.
— А куда мы? — вдруг спросила Маша, не глядя на него.
— Мы? — Гена недоумённо хмыкнул. — Мы здесь остаёмся, конечно, нам тут нормально. А на вырученные бабки я дело раскручу, потом, глядишь, и свою трешку купим, всё по-взрослому.
Из детской донеслись приглушённые голоса Артёма и Ксюши. Маша помешивала суп, мысль о продаже материнской квартиры вызывала в ней не протест, а какую-то физическую тошноту. Это было последнее, что осталось от прежней жизни, от неё самой, той, что была до Гены.
— Мне надо там разобрать вещи, — тихо сказала она.
— Какие вещи? — отмахнулся Гена. — Хлам старушечий, выкинуть всё. Главное — быстрее освободить, чтобы показывать можно было.
Он встал, потянулся, и на лице его играла довольная, почти блаженная улыбка. Смерть тёщи казалась ему самой удачной сделкой в его жизни.
— Всё, Машка, хватит киснуть. Жить будем!
Он вышел, насвистывая. Почему-то о завещании она Геннадию не сказала, промолчала, подумав:
- У нотариуса узнает, я уже отнесла, попросив не говорит, что была у него, типа впервые пришли.
Кабинет нотариуса, разместился в переделанной квартире на первом этаже жилого дома. Гена вошёл сюда, как хозяин положения. Маша шла за ним, зажав в руках потёртую сумку с документами, чувствуя себя не наследницей, а соучастницей какого-то неприятного, постыдного действа. Рядом шла четырнадцатилетняя Ксюша, вызвавшаяся поддержать маму (и проконтролировать ситуацию), и шестнадцатилетний Артём, для поддержки мамы и сестры.
Нотариус, сухонькая женщина в очках с цепочкой, молча изучила бумаги, пролистала толстую папку. Наступила тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов с кукушкой, давно не подававшей голоса.
— Антонина Васильевна, — начала нотариус ровным, лишённым интонации голосом, — оформила завещание несколько лет назад, документ заверен мною. Наследником по завещанию является…
Гена уже приготовил улыбку, расправил плечи.
— …является внучка, Ксения. Всё имущество, а именно: трехкомнатная квартира по адресу…, передать в собственность Ксении. Все счета тоже ей.
Тишина стала абсолютной, вакуумной. Гена застыл с той же полуулыбкой, которая медленно сползала с его лица, как плохо приклеенная маска.
— Вы что? — выдавил он хрипло. — Это ошибка, она же внучка. Наследница первой очереди дочь, Мария.
— Завещание изменяет порядок наследования по закону, — безжалостно парировала нотариус. — Всё оформлено юридически грамотно, медсправка о вменяемости на момент подписания имеется.
Маша смотрела то на нотариуса, то на дочь. Ксюша стояла, выпрямившись, её скулы были окрашены ярким румянцем, глаза горели ликующим пониманием. Бабушка оставила ей, Ксюше, квартиру, зная, что уж она-то маму и Артема не обидит, и папе не отдаст.
— Это подлог, — рявкнул Гена, ударив ладонью по столу. — Старуха была не в себе, мы её наследники. Я сейчас…
— Вы можете оспорить завещание в суде, — холодно прервала его нотариус. — Это ваше право, но у вас должны быть очень веские доказательства недееспособности, медицинские, на момент подписания. У вас они есть?
Гена задыхался от ярости. Его планы, его «стартовый капитал», его будущий бизнес — всё рассыпалось в прах из-за прихоти старой злобной бабки. Он обернулся, его взгляд, горящий ненавистью, упал сначала на Машу.
—Ты знала? Ты с ней сговорилась?
— Нет… я… — Маша потрясла головой.
— Молчи, — он рывком развернулся к Ксюше. — А ты что, бабке на уши навешала? Квартирку себе выклянчила? Маленькая, а уже хитрая, как… Ну да, в бабку.
Ксюша выдержала его взгляд, в её глазах не было страха.
- Я с бабушкой ни о чём не договаривалась, она сама так решила. Видимо, посчитала, что мне нужнее, — сказала она чётко, не по-детски.
Дорога домой была кошмаром. Гена бушевал, матерился, бил кулаком по стенам домов.
- Она нас ненавидела, нас всех. И специально подгадила, но ничего, ничего! Мы это оспорим, я её, эту бумажку, в клочья порву.
Дома, захлопнув дверь так, что задрожали стены, он набросился на Машу.
— Всё, ты завтра же идёшь к адвокату, самому зубастому. Будем судиться! Докажем, что она была не в себе. Или… — он схватил её за плечо, и его пальцы впились в тело. — Или ты идёшь к дочери и объясняешь ей, как надо, чтобы она, как станет совершеннолетней, тут же квартиру переписала на нас, на тебя или лучше на меня. Поняла? Она же тебя слушается. Объясни ей, что это для всех нас!
Маша молчала. В её голове, наконец, начало доходить. Мама… Та самая мама, которая выгнала её, которая была уверена, что дочь пропадёт, она увидела в Ксюше ту самую твёрдость, которой не было у Маши? Или пожалела Артёма, тихого внука? Она не оставила ничего им с Геной, перешагнула через них, отдав ключ от свободы внучке. Это было последнее послание:
- Тебе не справиться, а она сможет.
— Она не перепишет, — вдруг тихо, но внятно сказала Маша, высвобождая плечо. — И суд ты не выиграешь. Мама была в здравом уме, все это знают.
— Значит, надо заставить, — прошипел Гена, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Или ты, или я с ней поговорю, объясню, что в этой семье решения принимает не сопливая девчонка.
В этот момент дверь приоткрылась, на пороге стояла Ксюша, которая слышала всё. Лицо её было бледным, но губы сжаты в тонкую упрямую черту.
— Я никому ничего не перепишу, — сказала она, глядя прямо на отца. — Бабушка оставила квартиру мне. И точка. А если ты, папа, попробуешь её продать или как-то обманом оформить на себя… — она сделал шаг вперёд, и в её голосе зазвучали стальные нотки, унаследованные от той самой Антонины Васильевны, — я пойду в милицию (*от автора – в то время еще милицию не переименовали в полицию). И напишу заявление, что ты мошенник и хочешь отобрать у несовершеннолетней ребёнка жильё. Или скажу, что ты еще и приставал ко мне. Да, это очень нехорошо, но я не дам себя в обиду.
Наступила тишина. Даже Гена онемел, поражённый не фактом угрозы, а её источником. Эта щуплая, долговязая девчонка, его любимица, которую он баловал конфетами, вдруг обернулась против него холодным, расчётливым врагом.
Гена ахнул, посмотрел на Машу, ища поддержки, но увидел в её глазах не привычный страх, а гордость за дочь.
— Вы все сговорились, — прохрипел он. — Втроем против одного мужика, а я для вас все делаю и делал.
Вечер после визита к нотариусу повис в квартире тяжёлой, зловещей грозой, которая вот-вот должна была разрядиться. Воздух был густым от немой ярости Гены. Сам Гена, как раненый медведь, метался по тесной кухне, бубнил что-то себе под нос, обрывки фраз: «…всё равно найдём способ…», «…суд, экспертизу…», «…маленькая змея…».
— И чего вы все притихли, как мыши? — внезапно рявкнул Гена, врываясь в детскую комнату. — Особенно ты, корону на себя примерила, дочка? Хозяйка трёх комнат в центре? Думаешь, счастье свалилось?
Ксюша медленно подняла на него глаза:
— Нет, — тихо, но отчётливо сказала она. — Не думаю.
— Ага, то-то же. Запомни, принцесса: пока тебе восемнадцать не стукнуло, решаю я. И мы эту квартиру продадим, как я сказал, для пользы семьи. Поняла?
— Нет, не продадим. И ты мне не отец.
- А кто же я?
- Покажи документы? Мама у нас записана, а ты нет. И маме ты не муж, бумаги же об этом нет, так что к нашей квартире ты отношения не имеешь, я точно знаю, спрашивала у юриста.
— ЧТО? — Гена пришёл в движение, сделав шаг к столу. Маша замерла у раковины. — Ты мне указывать будешь?
— Я буду защищать то, что бабушка оставила мне. И напоминаю про милицию.
Гена остолбенел на секунду, потом грохот его хохота заполнил кухню.
— В милицию, ах ты, Боже мой, да они посмеются
— Хочешь попробовать?
Наступила мёртвая тишина, даже часы на стене, казалось, перестали тикать.
— Ты угрожаешь мне? РОДНОМУ ОТЦУ?
Он рванулся вперёд, не соображая, куда и зачем, просто чтобы стереть с лица земли это сопротивление..
И тут случилось то, чего не случалось никогда: Маша бросила тарелку, которая точно прилетела в Геннадия. Лицо, всегда бледное и покорное, залила алая краска не ярости, а какой-то дикой, праведной решимости. Она бросилась между Геной и Ксюшей, встав, как стена.
— Не смей её трогать. Никогда не смей трогать моих детей. Ты слышал, что она сказала? Я её поддержу.
Гена опешил.
— Ты с ума сошла? Вместе с ней? Она же…
— Она права, — перебила его Маша. — Ты не продашь эту квартиру.
Она обернулась, взглянула на Артёма, который, казалось, перестал дышать, и на Ксюшу, чьё лицо наконец дрогнуло. Потом Маша повернулась обратно к Гене, и в её голосе уже не было истерики.
— Мы уезжаем, сейчас же в мамину квартиру. Без тебя. А ты побудь один и успокойся. Дети, собирайте свои вещи, я позвоню соседу, чтобы нас отвез.
Они быстро собрались, побросав все в пакеты и уехали уже ночью, совершив две «ходки», чтобы забрать все вещи, чтобы не оставаться ни одной лишней минуты в этих стенах.
Первые недели были временем странного онемения, они устраивались на новом месте. Нужно было выбросить хлам, купить еды. Маша перевелась на работу в садик, рядом с домом, где работала еще при маме.
Ксюша подрабатывала. Раздавала листовки и выгуливала собак, за небольшие деньги. Маша купила ему компьютер, отдав все накопления. И он там тоже что-то зарабатывал, больше Ксюши. Маша в этом не понимала, но поддерживала сына. Они не бедствовали, жили вполне комфортно, по средствам.
Маша нашла в шкафу коробку, в которой лежали тюбики масляных красок, засохшие и потрескавшиеся, кисти, завёрнутые в пожелтевшую бумагу, и несколько этюдов на картоне — робкие, ученические пейзажи. Она села на пол, держа в руках эту коробку, и воспоминания словно нахлынули: художественная школа, куда она ходила достаточно долго, но мама забрала ее оттуда, сказала:
- Бездельем занимаешься, нужна нормальная профессия.
Краски убрали, мечту похоронили.
На следующий день, после работы, она расстелила на кухонном столе старую клеёнку, разложила тюбики с краской, лист бумаги начала рисовать: сначала просто цветовые пятна, потом вид из окна, унылые крыши пятиэтажек. Руки не слушались, техника ушла, но ей это было неважно. В её жизни снова появился цвет.