— Ты пропадёшь, — бросила ей вслед Антонина Васильевна.
Дверь захлопнулась. Маша стояла на тёмной лестнице, прислонившись лбом к холодному бетону стены, её била мелкая дрожь. Позади была вся её жизнь: безопасная, серая, невыносимая, впереди — пугающая пустота и обещание свободы, которое звалось Геннадий. Она сделала шаг вниз по лестнице, потом ещё один, ускорила шаг, почти побежала. Она бежала от диктата, от одиночества вдвоём, от предсказуемого будущего, где она так и останется «тихоней Машкой»., бежала к тому, кто первым назвал её красивой и проявил внимание, первое мужское внимание в ее жизни.
Выйдя на улицу, в сырой, промозглый вечер, Маша сделала глубокий, прерывистый вдох. Воздух, пахнущий весной, показался ей воздухом огромного, страшного и бесконечно желанного мира. Она села в автобус и поехала по указанному Геной адресу. Сидела на краешке сиденья, придерживая чемодан в ногах, Маша смотрела в темное стекло, за которым проплывали огни города. Она чувствовала себя женщиной, которая только что совершила единственный в жизни отчаянный поступок. И ей казалось, что самое страшное уже позади.
Первые недели в комнате Гены в коммунальной квартире напоминали сюрреалистический карнавал свободы. Здесь не пахло щами и нафталином, а густо пахло мужским потом и каким-то дешевым, но бодрым одеколоном. Маша на выходных могла вставать не по звонку будильника, поставленного матерью, а когда хотела проснуться сама, могла оставить на столе немытую чашку — и никто не обвинял ее в неряшестве. Гена поначалу носил ее на руках, в прямом и переносном смысле: таскал в гости к своим шумным друзьям, где она краснела от их неуместных шуток, покупал дешевое полусладкое, от которого кружилась голова, и гордо представлял:
- Моя! Своими руками из-под крыла мамаши вытащил..
Но краска на карнавальной маске начала трескаться быстро.
Все началось с мелочей. Однажды вечером, придя с работы, Гена спросил, что на ужин.
— Я сосиски купила, картошку пожарила, — робко ответила Маша.
— Сосиски? — он скривился, скидывая куртку на пол. — Опять эти резиновые палки? Ты ж знаешь, я люблю мясо. Без фантазии ты, Маша, лишь бы по-быстрому.
Потом произошел первый неприятный случай, когда он «расслабился» с друзьями. Бутылка, вторая, третья. Громкий, бессвязный смех, похабные анекдоты. Маша, чувствуя себя лишней, попыталась уйти в комнату.
— Куда собралась? — громко окликнул ее Гена. Его глаза блестели влажным, недобрым блеском. — Стесняешься? Мужики свои, все свои. Садись с нами, не будь букой.
Она села, сжавшись в комок на краешке стула, пока вокруг лились нет резвая похабщина, а когда на следующий день попробовала выразить недовольство, он отмахнулся:
— Не нравится? Можешь идти обратно к мамаше, я тебя не держу. Не будь квашней, а то только там тебе и будет место, киснуть в четырех стенах.
Но самое страшное началось, когда она узнала, что беременна. Сначала Гена обрадовался, даже погордился:
- Ну вот, скоро папой стану, молодец ты у меня.
- Может, в ЗАГС сходим?
- Геннадии в неволе не размножаются, так будем жить. Зачем нам эта формальность? Будем современными людьми.
Но эта радость от предстоящего рождения нового человека быстро испарилась, сменившись раздражением и новой формой контроля.
Однажды, на шестом месяце, когда токсикоз уже отступил, но слабость и сонливость оставались, она не успела перестирать его рабочую робу, пришла после работы и легла, уснув. Он пришел уставший, увидел корыто с замоченной одеждой и взорвался.
— Лежишь целый день, как бревно, — его голос, хриплый и резкий, гремел в тесной комнатушке. — Элементарного сделать не можешь. И на что я тебя кормить буду, а? На что ребёнка содержать? Ты работать-то дальше сможешь? Или сразу на шею сядешь, как мне и обещала твоя дорогая мамаша? Ты такая же никчёмная, как она, даже хуже. Она хоть на ноги тебя поставила, а ты и стоять-то нормально не можешь.
Маша сидела на кровати, обхватив живот, и смотрела на него широкими, непонимающими глазами. Это был уже не тот сильный, уверенный мужчина, который был рядом сначала, а какой-то незнакомец с перекошенным злобой лицом, изрыгающий ядовитые слова. Она пыталась защититься:
— Я устаю, врач говорил…
— Врач! — он фыркнул. — Все вы одинаковые: устала, нельзя, тошно. Ерунла всё это. Ты думаешь, я не устаю? Я вкалываю, чтобы вас двоих теперь кормить, а благодарности ноль.
Он пил всё чаще. «Для снятия стресса», «для аппетита», «потому что заслужил». И с каждой рюмкой его язык становился острее, а взгляд — мутнее и беспощаднее. Он критиковал всё: как она готовила, как убирала, как выглядела («расплываешься, как оладья»), как дышала, наконец. Ловушка захлопывалась. Куда бежать? К матери? Та самая мать, которая предсказала всё это, ждала бы ее с триумфальным «я же говорила». Стыд был сильнее страха, да и сил не было. Беременность, эта новая жизнь внутри, которую она уже любила безусловно, приковывала ее к этому месту, к этому человеку. Она должна была «сохранить семью» для ребенка.
Однажды ночью, после очередной пьяной перепалки, Гена рухнул на кровать и мгновенно заснул, храпя и ворочаясь. Маша лежала рядом, неподвижно, глядя в потолок, по которому от уличного фонаря ползла тень от голых веток за окном. В ушах еще звенели его слова:
- Лентяйка… Иждивенка… Ничего без меня не стоишь….
Она положила руку на округлившийся живот, где шевелилась новая жизнь. Раньше это движение наполняло ее тихой радостью и надеждой. Теперь в нем была лишь бесконечная, давящая тяжесть. Она сбежала от одного диктатора, чтобы попасть в лапы другого, куда более жестокого и непредсказуемого. Тот давил правилами и холодным презрением, этот унижал, обесценивал и медленно вытравливал из нее последние остатки самоуважения под аккомпанемент пустых бутылок и грубой брани.
За окном выл ветер. Он звал на свободу, туда, в огромный, страшный мир, но Маша уже не слышала этого зова. Ловушка была в стыде, в страхе, в растущей беспомощности и в маленьком, теплом комочке под сердцем, который делал побег невозможным. Она закрыла глаза, пытаясь представить не лицо Гены, а лицо своего будущего ребенка, но вместо этого перед внутренним взором встало лишь одно: бесконечный, темный коридор коммунальной квартиры, ведущий в никуда.
Артём появился на свет тихим, будто изначально знал, в какую среду попал. Мальчик с серыми, слишком взрослыми глазами Маши и тонкими, нервными пальцами. Он не кричал, плакал негромко, всхлипывая, как маленький затравленный зверёк. Ксюша, родившаяся через два года, напротив, с первого дня заявила о себе рёвом, способным перекрыть даже отцовский вопль. Она была комочком яростной, необузданной жизненной силы, с тёмными бойкими глазками и цепкими ручками.
Гена к Артему относился с насмешкой и презрением, а дочку даже любил, как мог.
— Ну что ты всё жмёшься, как мышь под веником? — гремел он, когда пятилетний Артём, стараясь быть незаметным, пробирался мимо отца к столу. — Весь в свою мать, в рохлю. Смотри, какая сестра боец. Молодец, Ксюхенция. Папе чай несешь? Умница.
Он сажал трехлетнюю Ксюшу себе на колени, позволял теребить свои волосы, подливал ей в чашку сладкого сиропа и смотрел на сына поверх её головы взглядом, полным презрительного торжества. «Видишь, как надо?» — кричал этот взгляд.
Сцены за ужином были похожи на изощрённую пытку. Дети росли, уже пошли в школу, оба отлично учились.
— Артём, хлеб отцу подай, — бросал Гена, и мальчик вздрагивал, роняя ложку. — Руки-крюки, и в кого он такой неуклюжий? Читать тебя научили в пять лет, а ложку в руках держать не научили.
— Пап, а мне в школе сегодня «пять» поставили за стих, — звонко встревала Ксюша, пытаясь переключить внимание.
— Молодец, доченька, умничка, — Гена тут же менялся в лице, сияя. — А ты, Артём, что молчишь? Опять за контрольную «пять» принёс? Наверное, случайно поставили, ошиблись, надо сказать, чтобы перепроверили. Будешь как мать, всю жизнь на копейки перебиваться и сидеть как мышь под плинтусом. Не будет от тебя толку.
Маша сидела, стиснув зубы, её глаза метались от лица сына, побледневшего и застывшего, к довольной физиономии мужа, вмешаться было нельзя. Попытка защитить Артёма обрушивала на неё всю ярость Гены, и становилось только хуже. Она молчала, лишь ногой под столом тихо дотрагиваясь до ноги сына: «Я здесь. Я с тобой».
Но расчёт Гены на то, что он стравит детей, поселив между ними зависть и вражду, дал сбой. Унижения не оттолкнули их друг от друга, а, наоборот, спрессовали в тайный, невидимый союз. Их солидарность была тихой, почти незаметной, но невероятно прочной.
Однажды вечером, после того как Гена, отругав Артёма за разбитую по неловкости чашку, шумно ушёл «поправлять нервные клетки» (так он называл выпивку с соседом), в комнате воцарилась тяжёлая тишина. Артём, девятилетний, сидел на кухне, сгорбившись над учебником, но буквы расплывались перед глазами. Вдруг он почувствовал лёгкое прикосновение. Ксюша, семилетняя, в своей яркой кофточке, подаренной отцом, молча сунула ему в руку конфету, выданную ей из папиного запаса.
— На, — прошептала она. — Он д_у_р_ак, не слушай его.
Артём удивлённо посмотрел на сестру, потом кивнул. Они не стали говорить, просто сидели рядом в тишине и делили одну конфету пополам.
Была у них и тайная «база» — щель между старым шкафом и стеной в детской, заваленная подушками. Туда они прятались, когда атмосфера в квартире накалялась до предела. Однажды, после особенно жёсткой сцены, когда Гена обозвал Артёма «т***ю недоделанной», они забились туда вместе. Ксюша, вся взъерошенная и злая, как воробушек, шипела:
— Я его ненавижу! Вот вырасту и отомщу этому папаше.
Артём, уже научившийся гасить в себе любые вспышки, только обнял её за плечи.
— Молчи, Ксю, не надо. Просто молчи и жди. Я вырасту и всё равно тебя защищу и маму. А сейчас нам некуда идти, у папы хотя бы квартира своя, маленькая, но своя.
Да, после рождения дочки, они переехали в двухкомнатную квартиру, которая каким-то образом досталась Геннадию, Маша не понимала, как, но тем не менее 0 своя отдельная маленькая квартира.
Иногда Ксюша, получив в подарок от отца шоколадку, которыми он демонстративно её награждал при Артёме, делала вид, что потеряла к ним интерес, и подбрасывала брату.
- На, мне не нравится эта шоколадка, она старая, есть невозможно, подсунули же, — заявляла она громко, нарочито, чтобы папа, если услышит, списал всё на каприз.
А вечером, делая уроки, Артём, уже гимназист, терпеливо и подробно объяснял непоседливой Ксюше задачи и правила, которые та не могла понять.
Они создали свой микрокосмос, с тихой заботой и любовью. Гена, слепой в своей уверенности, что купил любовь дочери подарками и унизил сына до состояния тряпки, даже не подозревал, что самые страшные враги — не вне, а внутри его дома. Что эти двое, тихий мальчик и бойкая девочка, связаны нитью понимания и любви, которая была крепче всех его криков.