Начало 80-х, где-то в одном городе Н.
Вечер в трехкомнатной приличной квартире не на окраине города (но и не в центре) был таким же, как и сотни предыдущих. В воздухе висел запах щей, лаврового листа. Сквозь окно пятиэтажки падал косой луч апрельского солнца, выхватывая из полумрака пластмассовые цветы на комоде, выцветший ковёр с оленями и строгий, немигающий взгляд с портрета Ильича в углу.
Мария — дома её звали только Маша, потому что «Мария» звучало для уха её матери, Антонины Васильевны, слишком по-барски — сидела на краю стула. Она только что пришла с работы из детского сада «Колокольчик» и даже не успела снять коричневое пальто. Она ждала разрешения переодеться, помыть руки и приступить к вечерним обязанностям. Без команды делать этого было нельзя.
— Сапоги долой, — раздался из кухни ровный, голос. — Ковёр не испортила? Пол мокрый на улице.
— Нет, мама, — тихо отозвалась Маша, наклоняясь, чтобы расстегнуть сапоги. — Я на половичке вытерлась.
— На половичке, — повторила Антонина Васильевна, появившись в дверном проёме.
Она была женщиной крупной, с тяжёлой костью и руками, привыкшими к труду. Её волосы, тёмные с проседью, были убраны в тугой, не терпящий непослушания пучок. Взгляд её светлых, холодных глаз оценивал дочь с головы до ног.
— Половичек потом протри. Разделась? Иди, надень халатик, потом мой руки с мылом, не просто под струёй подержи.
— Хорошо, мама.
Маша на цыпочках прошла в свою комнатку, переоделась, затем зашла в ванну. Она терла руки куском серого хозяйственного мыла, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркале над раковиной: лицо бледное, миловидное, но словно лишённое собственных красок, как будто кто-то акварельный рисунок слегка промокнул промокашкой. Глаза большие, серо-голубые, с привычным выражением покорности. Ей было двадцать два года, но жизненного опыта — только детсад, библиотека и то под неусыпным контролем Антонины Васильевны, мамы.
— Ты сегодня «Незнайку» закончила читать Лене Голубевой? — спросила мать, когда Маша вышла, уже в халатике на кухню.
Она стояла у газовой плиты, помешивая что-то в кастрюле.
— Говорила же, не затягивай, нечего детям головы сказками забивать, пусть лучше про подвиги октябрят читают.
— Я дочитала, мама, она очень просила. Лена - девочка тревожная, сказка её успокаивает.
— Воспитывать надо, а не успокаивать, — отрезала Антонина Васильевна. — У неё мать что, с работы прийти не может? Каждый день за ней папа или дяди какие-то приезжают.
— Мама у них по сменам работает, — покорно пояснила Маша, накрывая на стол.
Скатерть была старой, но выстиранной и выглаженной до хруста. Каждая вилка лежала под строго определённым углом.
Вымыв тарелки после ужина (есть полагалось без разговоров, сосредоточенно), Маша вернулась к своему обязательству: просмотру вечерней информационной программы. Антонина Васильевна считала это гражданским долгом. Они сидели рядом на диване, смотрели новостную программу по телевизору, комментариев не требовалось.
В четверть девятого раздался стук в дверь. Маша вздрогнула. Нежданные гости в их доме были событием из ряда вон.
— Кого ещё принесло? — недовольно буркнула Антонина Васильевна, но встала и двинулась открывать. Она не доверяла дочери таких ответственных миссий.
На пороге стояла Лена Голубева, четырёхлетняя воспитанница Маши, закутанная в пуховый платок, а за ней двое мужчин. Один, помоложе, в очках и кургузом пиджачке — её отец, Сергей. А чуть сзади другой мужчина: коренастый, с густой шевелюрой, в расстёгнутой куртке поверх свитера. У него было открытое, нагловато-весёлое лицо и быстрый, скользящий взгляд.
— Антонина Васильевна, здравствуйте, — заспешил Сергей. — Простите за беспокойство, что так поздно. Жену на скорой увезли, аппендицит, думаю. А Леночку не с кем оставить, я в больницу и на работу, отпрошусь. Марию Сергеевну, она любит, кроме нее никто нас не выручит и не спасет. Я заплачу потом.
Антонина Васильевна молча отступила, впуская холодный воздух с лестничной клетки, её взгляд буравил незваных гостей.
— Маша, — позвала она сухо.
Маша, будто возникая из тени, появилась в прихожей. Увидев её, Лена радостно пискнула и потянула ручки. Маша невольно улыбнулась, но улыбка замерла, встретившись с взглядом незнакомого мужчины. Он смотрел на неё оценивающе, без стеснения.
Сергей быстро объяснил ситуацию
— Это всего на пару часов, я на работе отпрошусь и заберу Лену.
Маша кивнула, мама ее сказала:
- В беде надо помогать, езжайте, приглядит Маша за девочкой.
Они вернулись через полтора часа.
— Вот, Мария Сергеевна, спасибо вам большое, что выручили, — сказал Сергей, забирая дочь. — Ленка, дай ручку, одевайся быстро.
Пока девочка натягивала ботики, коренастый мужчина прислонился к косяку и ухмыльнулся.
— Так это и есть ваша знаменитая воспиталка, Серёга? — громко спросил он, и его голос, хрипловатый и уверенный, заполнил тесное пространство прихожей. — А ты говорил — строгая тётя. Какая там тетя, девочка совсем, красивая причем.
Тишина повисла в коридоре. Антонина Васильевна выпрямилась, и её лицо закаменело, Сергей смущённо заёрзал. Маша почувствовала, как жаркая волна неведомого доселе смущения залила её шею и щёки. Она опустила глаза, сжимая в руках шарф Леночки.
— Ген, ну... — начал Сергей.
— Что «ну»? Факты констатирую, — парировал тот, Гена, не отводя взгляда от Маши. — Красивая и видно, что добрая, редкое сочетание. Девушка, вы замужем?
— Геннадий, — прошипела Антонина Васильевна, и в её интонации был такой лёд, что даже самоуверенный гость на мгновение смолк. — Моя дочь не обсуждает личную жизнь с первым встречным. И в нашем доме не выражаются в подобном тоне.
Гена только усмехнулся, но отступил. Лену наконец одели. Попрощавшись короткими кивками, гости удалились, дверь закрылась.
Маша стояла, не двигаясь, всё ещё чувствуя на себе тот наглый, тёплый взгляд, будто на щеке осталось пятно от прикосновения. В ушах гудело: «Красивая воспиталка...»
— Ненормальный какой-то, — чётко и ясно произнесла Антонина Васильевна, поворачивая ключ в замке на два оборота. — Хамло и пустобрёх, сразу видно. И отец этой девочки безответственный. Запомни, Маша, — она обернулась к дочери, и её глаза сузились. — От таких, как этот верзила, нужно бежать без оглядки. Поняла?
— Поняла, мама, — автоматически ответила Маша, глядя в пол.
— Чтобы я больше этого хама в доме не видела, никогда. Иди, телевизор выключи. И проверь, закрыла ли я газ.
Маша послушно пошла в комнату, к мерцающему голубоватым светом экрану. Но слова «красивая воспиталка» не уходили из головы, звенели в её ушах, как запретная, сладкая мелодия, нарушающая монотонный, серый и такой предсказуемый ритм её размеренной жизни по указке мамы.
Ухаживания Гены были похожи не на медленный, робкий рассвет, а на внезапный удар прожектора в кромешной тьме. Он не стучался в дверь её жизни, а врывался, сметая все внутренние заграждения, построенные Антониной Васильевной за двадцать два года.
Он появлялся у детсада регулярно, всегда с каким-нибудь простым, но ощутимым подношением: коробкой шоколадных конфет «Белочка», которые Маша потом тайком раздавала детям; веткой сирени, аромат которой не выветривался из раздевалки весь день; билетами в кино на новый индийский фильм, где пели и страдали так, что у Маши щемило сердце. Он не спрашивал «можно ли», он утверждал: «Я тебя сегодня после работы жду», «В субботу едем за город, у меня друг машину дал», «Это тебе, надень, цвет к лицу». И Маша, сбитая с толку, оглушённая этой настойчивой, громкой заботой, покорно соглашалась. Она привыкла быть покорной.
Для неопытной, забитой души это был ошеломляющий коктейль. С одной стороны — грубоватая сила, которая пугала, но и притягивала, как огонь. С другой — внимание, которого она была начисто лишена. Он слушал её (вернее, делал вид, что слушает), смеялся её редким, робким шуткам, называл «моя тихоня», и в его устах это звучало не как упрёк, а как ласка. Рядом с ним она впервые почувствовала себя не «дочерью Антонины Васильевны», а женщиной. Пусть объектом, пусть почти собственностью, но чьей-то желанной собственностью. Это было пьяняще.
Дома ждал ледяной ад. Антонина Васильевна сразу учуяла угрозу, её допросы стали дополняться едкими комментариями.
— Опоздала, где была? — звучало с порога.
— Мы в парке гуляли, — робко начинала Маша.
— «Гуляли» с этим верзилой. Знаю я этих гуляк. На шею сядет, а потом пить начнёт. У него же глаза так и бегаю, он ненадёжный. Ты думаешь, он на тебе жениться собрался? Ему одно нужно. А ты еще маленькая и глупая.
Маша молчала, стискивая зубы, но внутри впервые закипал протест, мысленно она отвечала маме, но вслух никогда бы этого не произнесла.
- А что ты знаешь? — думала она, глядя в тарелку с бесцветным супом. — Ты вообще ничего не знаешь о нём. Он сильный, защитит меня от всего, и от тебя в первую очередь.
Роман развивался со скоростью схода лавины. Через месяц Гена, сидя с ней на скамейке у обшарпанного дворца культуры, обнял её за плечи и сказал просто, как о деле решённом:
— Походили мы по улице, как школьники, за ручку, и хватит, переезжай ко мне. Квартира, конечно, коммунальная, но комната у меня отдельная, большая, места хватит.
Маша остолбенела. «Переезжай». Это слово значило войну с мамой на уничтожение. Она промямлила что-то невнятное про «надо подумать».
На следующий вечер Антонина Васильевна, проверяя содержимое её сумки, нашла духи, дорогие, и помаду.
— Это что? Деньги транжиришь на ерунду всякую? Да как ты смеешь такие траты нести, когда у нас столько всего надо купить. Ты что, мне не всю зарплату отдаешь?
Что-то в Маше надломилось. Все обиды, вся унизительная опека, все «нельзя», «не смей», «не трогай» вырвались наружу единым, кричащим потоком.
— Хватит, — крикнула она так громко, что мать от неожиданности отшатнулась. — Хватит рыться в моих вещах, прекрати меня контролировать. Это моя жизнь. Моя!
— Твоя жизнь? — Антонина Васильевна оправилась от шока, и её лицо исказила ярость. — Я тебя растила, кормила, на ноги ставила. И я не позволю тебе променять меня на какого-то мужика. Выбирай: или он, или этот дом и мать.
Это был ультиматум, на который Антонина Васильевна всегда получала покорное молчание. Но на этот раз она увидела в глазах дочи не привычный испуг, а ожесточённое, отчаянное упрямство.
— Хорошо, — тихо, но чётко сказала Маша. — Я выбираю.
Она развернулась и пошла в свою комнату. Руки у Машеньки тряслись, в висках стучало. Она сдернула с полки небольшой чемодан, начала машинально скидывать в него вещи: бельё, пару платьев, старый альбом с фотографиями. Всё самое необходимое, своё. В дверях стояла Антонина Васильевна.
— Если ты сейчас переступишь этот порог, — голос её был безжизненным и страшным, — то можешь не возвращаться. Ты мне не дочь.