РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Утро в избе Агриппины начиналось в кромешной тьме, еще до первых петухов.
Ляля проснулась от приглушенного звона ухватов и шепота углей в печи. Бабка уже хозяйничала, ее силуэт мелькал в багровом отблеске открытой топки.
— Не спится, птаха? — тихо спросила старуха, не оборачиваясь. — Нервишки-то поют. Чай, о дне сегодняшнем думаешь.
Ляля села на полатях, кутаясь в тулуп. Слова не шли, в горле стоял ком.
— Страшно, бабушка. Боюсь, не справлюсь.
Агриппина повернулась, в руках ее чугунок дымился паром.
— Страх — дело не постыдное. Стыдно — руки опустить.
Ты смотри не на то, скольких учить, а с кого начать. Двух-трех завлеки — остальные сами подтянутся. Детишки они как галчата: где один слетел, там и вся стая.
Позавтракав горячей пшенной кашей, Ляля надела предложенную простую рубаху и юбку.
Одежда была чужой, пахла полынью и солнцем, но сидела удивительно удобно.
В карман она сунула заветный платочек — единственную городскую роскошь, шелковый, с вышитыми васильками, подарок матери.
— Иди с Богом, — перекрестила ее Агриппина на пороге. — А я тут баньку тебе к вечеру приготовлю, с березовым веничком. Смоешь все страхи.
Дорога к школе в утренней дымке казалась иной — не враждебной, а просто спящей.
Иней серебрился на бурьяне, и каждый лист, каждая травинка хрустели под ногами с хрустальным, чистым звуком. Ляля несла в руках узелок: краюха хлеба, горшочек сметаны от Агриппины и две восковых свечи, найденные в бабкином сундуке — «для света, коли темно покажется».
Школа встретила ее молчанием, но уже не пустым.
На крыльце, поверх вчерашней поленницы, лежали свежеструганные дощечки — будущие полки или парта.
А у двери стоял глиняный кувшин с молоком, прикрытый лоскутом холста. Ни записки, ни признака, от кого. Лишь след босой ноги на утренней росе вел в сторону леса.
Войдя внутрь, Ляля ахнула.
Пыль с длинного стола и скамеек была сметена. Пол, хоть и щелястый, подметен.
И в каменной нише печи аккуратно сложены лучина и щепа, а сверху — несколько сухих еловых шишек для растопки.
Кто-то был здесь до рассвета.
Сердце забилось чаще, уже не от страха, а от необъяснимой благодарности.
Она сняла пальто, закатала рукава.
Работа началась с печи.
По смутным детским воспоминаниям о даче она сложила щепу «колодцем», сверху положила лучину, чиркнула спичкой.
Огонек зацепился не сразу, пыхтел, облизывая сухую кору, и наконец вспыхнул уверенным желтым языком.
Добавила полешка поменьше, потом побольше. Треск и жар наполнили комнату первобытным, успокаивающим смыслом.
Пока печь разгоралась, она протерла пыль с карты, расставила на столе принесенные из шкафа буквари и тетради.
На одной из них, на первой странице, детской рукой было выведено: «Марья Свечина. 2-й класс». Ляля погладила пожелтевшую бумагу. Маша, которая хорошо считала… Не та ли это самая Маша, чьи братья вчера привозили сметану?
Дверь скрипнула.
На пороге стояли те самые три фигурки с опушки — две девочки и мальчик, только теперь с ними был еще один парнишка, постарше, лет десяти, с упрямым взглядом и растрепанными волосами цвета соломы.
— Здравствуйте, — хором пробормотали они.
— Здравствуйте, — ответила Ляля, вытирая руки об фартук. — Проходите, раздевайтесь. Тепло уже.
Девочки, представившиеся Катей и Дуней, робко скинули тулупчики.
Мальчонка-молчун оказался Петькой.
А старший, с упрямым взглядом, назвался Степкой.
— Мы поглядеть, — заявил Степка, оглядывая комнату. — Батька говорит, толку не будет. Опять сбежите, как прошлый…
— Какой прошлый? — мягко спросила Ляля.
— Да не прошлый, а давнишний, — вступила Катя, толкнув Степку локтем.
— Он вре, тетенька. Федор Игнатьич не сбежал, он помер. Мы цветы на могилку носили.
В избе повисло неловкое молчание. Ляля подошла к карте.
— Ну, раз пришли, давайте познакомимся не только так.
Видите эту синюю каплю? Это Каспийское море. Оно не замерзает. А тут, — она перевела палец на север, — наше Белое море. Там льды даже летом.
— На рыбалке? — оживился Петька.
— Глубже, чем ваше озеро. Там плавают корабли, выше избушки. И водятся киты — рыбы с фонтаном на голове.
Дети окружили карту, глаза их расширились.
Степка скептически хмыкнул, но тоже подошел ближе.
— Врете, наверное. Таких рыб не бывает.
— Бывают, — раздался с порога новый голос.
В дверях стоял Матвей Свечин, в руках он держал грубо сколоченную деревянную подставку для классной доски.
За ним, чуть смущенно, переминался Ефим с охапкой грифельных плиток и тряпицей.
— Мы с братом в порту Архангельска бывали, на сплаве, — продолжал Матвей, ставя подставку у стены. — Видали эти корабли. И кита одного мертвого на берегу видели. С дом. Не врёт тётенька.
Его слова прозвучали как приговор, и Степка мгновенно смолк, уважительно глядя на старших парней.
— Спасибо, — сказала Ляля, и ее благодарность была искренней. — Это… очень вовремя.
— Не за что, — отозвался Ефим, раскладывая плитки на столе. — Бабка Агриппина приказала. Да и… любопытно стало. — Он посмотрел на Лялю, и в его серых глазах не было вчерашней насмешки, был деловой, одобрительный интерес. —
Карту-то вы им покажете, а кто буквы покажет? У вас же мелу нет.
— Я… на печке углем буду писать, — нашлась Ляля.
— Глупость, — махнул рукой Матвей. — У Федора Игнатьича мел в сундучке был, в сенцах. Щас поищем.
Они нашли небольшой ящик в темном углу сеней: полкоробки бледного, рассыпчатого мела, несколько перьевых ручек и пузырек с засохшими чернилами.
Находка казалась сокровищем.
— Вот и ладно, — удовлетворенно сказал Ефим.
— Теперь по-настоящему. Ну, ребятня, вас председатель завтра соберет, а сегодня тетенька Ляля обживается. Не мешайте.
— А море… про китов еще расскажете? — не унималась Дуня.
— Расскажу. И не только. Завтра. Обещаю.
Дети, получив твердое обещание, потихоньку разошлись. Степка ушел последним, на пороге он обернулся:
— Я считать хорошо умею. Батьку на рынке обмануть не дам. Проверите завтра?
Ляля улыбнулась.
— Обязательно проверю.
Братья задержались, помогли приколотить ту самую оторванную ставню, поправили скрипящую дверь.
Работали молча, быстро, понимая друг друга с полуслова.
— Вы… почему помогаете? — не выдержала наконец Ляля. — Вчера еще…
Ефим выпрямился, потер испачканную в саже ладонь.
— Вчера ты была приезжей барышней из города. А сегодня… — он кивнул в сторону карты, на которую Ляля уже прикрепила первую бумажную звездочку, вырезанную из оберточной бумаги, — сегодня ты тут дело начала. Настоящее. В Дятлово это уважают.
— И потом, — добавил Матвей, подмигнув, — если ты сбежишь, кто нашим будущим сорванцам про китов расскажет? Одному Пахому с его байками верить что ли?
Они ушли, оставив ее в теплой, наполненной тихим гулом печи школе.
Ляля подошла к окну. На улице начинался обычный деревенский день: где-то мычала корова, звякало ведро у колодца. Но для нее этот день был первым днем новой жизни.
Она достала из узелка свечи, вставила их в пустые бутылки из-под кваса и зажгла.
Мягкий, живой свет заколебался на стенах, оживил лица географических исследователей на потрепанных учебниках.
Затем она вынула шелковый платочек и аккуратно повесила его на гвоздик у карты. Синие васильки ярко вспыхнули на сером бревенчатом фоне — капелька красоты, привезенной из другого мира, но теперь живущей здесь.
За окном послышался конский топот.
Это дед Пахом проезжал мимо на своей телеге. Увидев свет в окнах школы, он остановился, привстал, долго смотрел. Потом крякнул, тронул лошадь и покатил дальше, но уже не ворча, а что-то насвистывая себе под нос — старенькую, забытую мелодию.
А в школе Ляля села за учительский стол, раскрыла журнал Федора Игнатьича и напротив вчерашних, выцветших имен начала выводить новые, сегодняшние: «Катя. Дуня. Петька. Степка…»
Рядом с каждым она поставила карандашный знак — не оценку, а маленькую звездочку, как на карте. Звездочку надежды. Печь потрескивала, свечи горели ровно, а за стеной просыпался огромный, незнакомый и уже не такой страшный мир под названием Дятлово.
Тишина после ухода братьев Свечиных была особенной — насыщенной, значимой, как пауза между вдохом и выдохом.
Ляля осталась одна в центре маленькой вселенной, которую ей предстояло оживить.
Она подошла к учительскому столу, потрогала шершавую поверхность, оставившую занозу в указательном пальце.
Боль была острая, конкретная, и она странным образом успокоила.
Надо было действовать по плану, но плана не было. Был только инстинкт. Она взяла найденный мел и на одной из грифельных плиток, стараясь, чтобы рука не дрожала, вывела: «Добро пожаловать. 1 октября 1939 года».
Шаги за дверью заставили ее вздрогнуть. Не детский топот, а тяжелая, мужская поступь.
В дверном проеме показался широкий силуэт, заслонив свет. Мужик лет сорока, в выцветшей гимнастерке и сапогах, с лицом, будто вырубленным топором из корявого дуба.
— Здрасьте, — буркнул он, не снимая шапки. — Вы, значит, и есть новая начальница над умами?
— Я — учительница. Ляля Гончарова, — поправила она, собрав всю твердость. — А вы?
— Я — Квашнин. Терентий.
Петькин отец. Тот, что у вас тут утром шлялся.
Он вошел, и изба вдруг показалась тесной. Его взгляд скользнул по карте, по свечам, задержался на шелковом платочке.
— И что вы с ними делать-то будете? — кивнул он в сторону надписи на грифельной плите.
— Учить. Читать, писать, считать. Истории, географии.
— Ге-огра-фии, — протянул он с явной насмешкой. — Это про моря, что ль? Китов этих? Братья Свечины уже по всей деревне трубят, будто вы им про рыб с фонтанами сказки сказываете.
Петька домой прибежал, глаза по пятаку, трещит не остановишь.
Ляля почувствовала, как кровь ударила в щеки.
— Это не сказки. Это наука.
— Наука, — фыркнул Терентий. — А скажите на милость, какая наука моему пацану в жизни пригодится?
Он, как я, землю пахать будет, скотину кормить. Ему ботанику эту, агрономию какую…
А вы ему — китов. Бегемотов. Слонов. Дурь одну в голову суете.
Он сделал шаг ближе, и Ляля почувствовала запах махорки, пота и чего-то тяжелого, животного.
— Я не против грамоты. Цифры прочесть, расписку написать — дело нужное. Но остальное… Баловство.
Время детское отнимаете. Лучше бы делом помогал.
Так что я его к вам пускать не буду. И другим скажу. Без дела вы тут.
Он развернулся и тяжело зашагал к выходу.
Отчаяние, холодное и липкое, подкатило к горлу Ляли. Он уйдет — и уведет за собой Петьку. А за Петькой потянутся другие.
— Подождите! — вырвалось у нее, громче, чем она планировала.
Терентий обернулся, брови поползли вверх.
— Я научу Петьку не только про китов, — заговорила она быстро, слова спотыкались, но шли от самого сердца.
— Я научу его читать инструкцию к новому плугу, если такой в колхоз привезут.
Рассчитать, сколько зерна надо на посев на ваш надел.
Прочитать заметку в газете про новый метод лечения коров. География… она не про чужие моря. Она про то, откуда к нам зерно везут, где заводы стоят, что дают нам гвозди и ткани. Мир — он не кончается за околицей, Терентий… Терентий…
— Терентий Семеныч, — сурово подсказал он.
— Терентий Семеныч. Ваш Петька умный мальчик.
Он может не только землю пахать. Он может стать агрономом. Или инженером. Или капитаном. Но для этого ему нужно видеть дальше своего поля. Хотя бы на карте.
Мужик молчал, испытующе глядя на нее. Его взгляд был тяжелым, как гиря.
— Капитаном… — наконец произнес он с усмешкой, но усмешка уже была не такой едкой.
— Мечтательница вы. Ну ладно. Пусть ходит. Недельку. Посмотрим, чему вы его за неделю научите.
Только чтоб от хозяйства не отлынивал под предлогом. Увижу, что балду гоняет — все. Концерт закончится.
Он вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в единственном окне.
Ляля опустилась на лавку, дрожащими руками попыталась зажечь новую спичку, чтобы раскурить потухшую печь.
Не получалось. Из сеней послышался шорох, и в дверь робко заглянула Катя, старшая из девочек.
— Тетенька Ляля… мы всё слышали. Мы за дровником стояли.
За ней показались другие детские лица.
— Петька, твой батька… — начала Дуня.
— Ничего, — перебил Петька, втиснувшись в комнату. Его серьезное личико было сосредоточенным.
— Он всегда такой. Но слово держит. Если сказал неделю — значит, неделю я ходить буду. Только вы… вы правда агрономам научите?
— Научу, — выдохнула Ляля, чувствуя, как дрожь понемногу отступает. — И не только. Садитесь. Первый урок начнется прямо сейчас.
Они уселись за длинный стол — Катя, Дуня, Петька и примкнувший к ним Степка, который, видимо, тоже всё подслушал.
Ляля раздала им грифельные плитки и обломки мелка.
— Сегодня мы писать не будем. Будем рисовать. Рисовать то, без чего ваша деревня не может жить.
Они смотрели на нее в недоумении.
— Ну… лошадь, — сказал Степка.
— Хлеб, — тихо предложила Дуня.
— Колодец, — добавила Катя.
Петька молчал, хмурясь.
— Рисуйте, — кивнула Ляля.
Они склонились над плитками.
Ляля ходила между рядами, заглядывая через плечи.
Степка старательно изображал коня, у Кати получалась аккуратная булка хлеба, Дуня выводила журавля колодца. Петька же чертил что-то сложное, угловатое.
— Что это? — спросила Ляля.
— Плуг, — не поднимая головы, ответил мальчик.
— Тот, что у нас сломался. Батька три дня чинил.
Ляля почувствовала укол.
— А если бы у тебя была инструкция… книжка, где нарисовано, как он устроен и как его чинить?
Петька наконец поднял на нее глаза.
— Быстрее бы починил.
— Вот видишь, — мягко сказала Ляля. — Грамота — она не вместо дела.
Она — чтобы дело лучше шло. Чтобы плуг чинился быстрее. Чтобы корова меньше болела. Чтобы урожай был больше. Настоящая, взрослая магия.
Она подошла к карте и ткнула пальцем в условное место где-то между Вологдой и Архангельском.
— Вот здесь, примерно, мы с вами. А здесь, — ее палец поплыл на юг, к Украине, — растет пшеница, из которой наш хлеб. А здесь, на Урале, — заводы, где делают те самые плуги. Все связано. И вы — часть этого большого мира. Не забытая богом глухомань, а его важная часть.
Дети слушали, завороженные. Даже Степка перестал рисовать.
— А киты? — не удержалась Дуня.
— И киты — часть мира. Но о них — в другой раз. А теперь давайте подпишем ваши рисунки. Я покажу, как пишется «хлеб», «лошадь», «плуг».
Она вывела на большой грифельной доске крупные, четкие буквы.
И вот уже детские пальцы, неуверенно сжимая мел, пытались повторить эти таинственные закорючки.
Скрип грифеля смешивался с потрескиванием поленьев в печи. Ляля поправляла положение пальцев у Петьки, помогала Кате вывести ровную «Б». Это был хаос, но хаос радостный, наполненный смыслом.
Дверь снова скрипнула.
На пороге стояла бабка Агриппина с узелком в руках и Матвей Свечин с небольшим, но крепким деревянным ящиком.
— Мир вашему дому, — сказала старуха, оглядывая сцену. — Как дела, птаха? Не разбежались еще?
— Учимся, бабушка! — звонко крикнула Дуня. — Я уже «хлеб» написала!
— Молодцы, — улыбнулась Агриппина, развязывая узелок. — Гостинца принесла. Лепешки картофельные, еще теплые. И Матвей тут кое-что смастерил.
Матвей, слегка смущенный, поставил ящик на стол рядом с Лялей.
— Это… для мела и тряпок. И чтоб бумаги хранить. А то по углам валяется.
Ящик был простым, но сделанным на совесть, отшлифованным до гладкости.
— Спасибо, — тихо сказала Ляля, встречаясь с его взглядом. В его серых глазах она увидела не насмешку, не простую помощь, а уважение.
Глубокое, мужское уважение к её труду.
— Не за что, — так же тихо ответил он. — Вижу, дело спорится. Терентий Квашнин, говорят, был тут… Не обратите внимания.
Он дубина стоеросовая, но справедливая. Увидит пользу — сам носом перед тобой в землю тыкать будет.
Он помог раздать детям лепешки, которые те принялись уплетать с восторгом, забыв на время и про буквы, и про китов.
Агриппина же подошла к карте, долго смотрела на шелковый платочек.
— Красиво… Как кусочек неба. Правильно, детка. Красота — она тоже учит. Учит тому, что жизнь — не только работа. Она и про это тоже.
Первый учебный день закончился не по звонку, которого не было, а по солнцу, которое начало клониться к лесу.
Дети, накормленные, возбужденные, с грифельными плитками под мышкой (Ляля разрешила взять их домой, все разбежались по домам.
Степка ушел последним, на прощание бросив:
— Завтра я «сани» напишу. И «топор».
Когда Ляля осталась одна, она подошла к окну.
Школа была теплой, пахшей хлебом, деревом и детским потом.
На улице, у плетня, она увидела Терентия Квашнина. Он ждал Петьку.
Когда сын выбежал к нему, что-то возбужденно показывая на своей плите, мужик взял её, повертел в руках, что-то неразборчиво пробурчал.
И положил тяжелую ладонь на голову сыну — не шлепок, а скорее, одобрительное похлопывание. Потом они пошли домой, и Петька что-то без умолку рассказывал, размахивая руками.
Ляля вытерла доску, прибрала мел в новый ящик Матвея, погасила свечи.
Она была смертельно устала. Но эта усталость была сладкой и плотной, как хороший мед.
Она заперла школу (ключ, подаренный председателем, теплился у нее в кармане), и пошла по дороге к дому Агриппины.
В небе, между ветвями дубравы, загорались первые, робкие звезды. Та самая, что над трубой, горела ярче всех. Ляля шла, и ей казалось, что она несет в своих руках невидимый, хрупкий и невероятно важный сосуд — сосуд с тем самым теплом, что теперь жило в школе. И она знала: главная задача — не расплескать его завтра.
. Продолжение следует....
Глава3