Утро в особняке Зиягилей началось не с привычного солнечного золота, заливающего Босфор, а с густой, ватной тишины. Такой тишины, что обычно предшествует землетрясению.
После вчерашнего ужина, финал которого был написан кровью на белоснежной скатерти, дом словно оцепенел. Слуги скользили по коридорам бесшумными тенями, боясь скрипнуть половицей.
Даже чайки за окном, вечные скандалистки Стамбула, сегодня кричали глуше, словно сама природа опасалась потревожить хозяина этого стеклянного замка.
Нихаль замерла на краю огромного брачного ложа, чувствуя себя крошечной песчинкой в океане шёлка и бархата. В спальне никого. Бехлюль скрылся в ванной полчаса назад, и шум воды давно стих, но щелчка замка так и не последовало.
Девушка обхватила плечи, пытаясь унять мелкую, противную дрожь. Термостат упрямо показывал комфортные двадцать два градуса, но холод шёл не от кондиционеров. Он зарождался где-то глубоко в животе, ледяным узлом стягивая внутренности.
Бывшая комната отца, которую тот с показной щедростью уступил молодым, теперь казалась склепом. Ещё вчера, когда дочь вбежала сюда после катастрофического ужина, почудилось: стены дышат. Сжимаются, пульсируют, наблюдают.
— Это просто нервы, — шёпот сорвался с губ, чтобы хоть как-то разбавить тишину. — Просто стресс. Бихтер поранилась. Бехлюль перебрал с алкоголем. Папа расстроился. Всё наладится. Нужно просто… добавить уюта.
Нихаль резко поднялась. Взгляд зацепился за массивную картину в тяжёлой золочёной раме напротив кровати. Пейзаж Босфора в предрассветной дымке — любимое полотно отца.
Он всегда твердил, что вид воды успокаивает. Но сейчас, в сером утреннем свете, тёмные волны на холсте казались зловещим омутом, готовым затянуть на дно.
К тому же, висел пейзаж раздражающе криво.
Нестерпимое, иррациональное желание снять полотно обожгло кончики пальцев. Убрать. Заменить на что-то светлое, лёгкое, своё. Ладони легли на прохладную позолоту рамы. Картина, массивная, старинная, поддалась с трудом. Пришлось потянуть на себя всем весом, чтобы снять петлю с крюка.
В этот момент мир рухнул.
За холстом не оказалось дорогих обоев с вензелями. Там зияла ниша. Аккуратное, профессионально вырезанное углубление, где прятался не сейф и не фамильные драгоценности.
Там был объектив.
Чёрный, стеклянный, равнодушный глаз циклопа, нацеленный с хирургической точностью прямо на центр подушек. Рядом с линзой, отбивая ритм метронома — раз в секунду — подмигивал крошечный красный огонёк.
Запись шла.
Пальцы разжались сами собой. Картина с грохотом рухнула на паркет, раскалывая тишину дома. Тяжёлая рама треснула, холст пошёл винтом, но Нихаль этого не заметила. Существовал только этот чёрный зрачок. И камера смотрела в ответ.
В голове, словно вспышки стробоскопа, пронеслись кадры последних дней. Первая «брачная» ночь, полная неловкости и холода. Слёзы. Унизительные мольбы о любви. Истерики. Переодевания перед зеркалом. Рыдания в подушку.
Всё это… Каждую секунду её позора, каждое движение видел он.
— Папа… — слово, раньше служившее синонимом защиты и тепла, теперь обожгло язык кислотой.
Он знал всё. Не просто догадывался о холодности зятя — наблюдал за мучениями дочери в прямом эфире, как учёный наблюдает за подопытной мышью в лабиринте.
К горлу подкатила желчь. Нихаль зажала рот ладонью, пятясь к выходу. Бежать. Спрятаться. Но куда? Если глаз Саурона здесь, в святаяне святых — спальне… значит, они везде? В ванной? В гостиной? В саду?
Дверь ванной распахнулась. На пороге возник Бехлюль — бледный, с полопавшимися сосудами в глазах, мокрые волосы прилипли к лбу. Взгляд мужчины упал на разбитую раму. Затем на нишу в стене. И застыл.
В глазах не мелькнуло удивления. Только бесконечная, смертельная усталость и мрачное торжество подтверждённых догадок.
— Ты нашла, — прохрипел он, голос звучал как скрежет металла.
— Ты… ты знал? — прошептала Нихаль, отступая от мужа, как от прокажённого.
— Догадывался, — Бехлюль тяжело привалился плечом к косяку, ноги его не держали. — Чувствовал кожей. Этот дом не дом, Нихаль. Это виварий. А мы крысы в стеклянной банке.
Вместо ответа из груди девушки вырвался тонкий, сдавленный визг. Она развернулась и вылетела из комнаты. Нужно к кому-то живому. К кому-то, кто не является частью этого кошмарного спектакля. Не к отцу.
К Бихтер.
Бихтер Йореоглу не спала. Она сидела в глубоком кресле у окна, баюкая левую руку, забинтованную до локтя. Белизна повязки резала глаз на фоне тёмно-синего шёлка халата. Боль в порезе была тупой, пульсирующей, но спасительной. Она помогала сосредоточиться. Помогала не сойти с ума окончательно.
Под матрасом кровати лежал пистолет. Проверенный ещё утром. Холодная сталь, тяжёлая рукоять, обещание свободы. Но просто достать оружие и начать стрельбу нельзя. Аднан не дурак. В коридоре охрана. Камеры пишут каждый вздох. Нужен момент. Один идеальный, фатальный момент.
Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену. В комнату ворвалась Нихаль — босая, в пижаме, с лицом, искажённым первобытным ужасом. Захлопнув створку, она прижалась к дереву спиной, жадно глотая воздух.
— Он… он смотрит! — выдохнула падчерица.
Бихтер медленно повернула голову. Ни тени удивления. Она ждала этого. Момента, когда наивный мирок «папиной принцессы» разобьются стёклами внутрь.
— Тише, — голос звучал ровно, как гладь мёртвого озера. — Успокойся.
— Ты не понимаешь! — Нихаль отлепилась от двери и бросилась к мачехе, хватая ту за здоровую руку. Пальцы ледяные, влажные. — Там камера! В спальне! За картиной! Он всё видел! Всё! Как я… как мы…
Девушка рухнула на ковёр, уткнувшись лицом в колени Бихтер. Плечи сотрясали рыдания.
— Папа… как он мог? Это же извращение! Это грязно!
Бихтер положила ладонь на вздрагивающую макушку. Жест, почти материнский, но в глазах молодой женщины стоял арктический лёд.
— Я знаю.
Нихаль резко вскинула голову. Слёзы застыли на длинных ресницах, превращаясь в мутные кристаллы.
— Ты знала?
— Да.
— И ты молчала?!
— А что бы это изменило? — губы Бихтер искривились в горькой усмешке. — Ты бы мне поверила? Вчера за ужином, ты смотрела на меня с ненавистью. Я была врагом. А твой отец — святым мучеником.
Нихаль отшатнулась, оседая на пол.
— Он следит за всеми? И за тобой?
— За мной — в первую очередь. Я живу под прицелом с первой ночи в этом доме. Моя спальня, ванная, гардеробная. Он знает график моего сна, считает мои слёзы, видит, как я одеваюсь. Он коллекционер, Нихаль. А мы — его редкие бабочки. Приколотые булавками к бархату, чтобы не улетели.
Мир, который юная госпожа Зиягиль так старательно строила, уютный кокон с «лучшим папой на свете», рухнул, подняв облако ядовитой пыли. Под обломками сейчас умирала её душа.
— Что нам делать? — шёпот был едва различим. — Бихтер, что нам делать?
— Бежать, — так же тихо ответила та. — Но не сейчас. Сейчас он уже знает, что ты нашла «глаз». Он видел падение картины. Видел, как ты прибежала ко мне.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что он всегда смотрит.
Словно в подтверждение этих слов, ожил интерком на стене. Динамик сухо щёлкнул, и комнату заполнил бархатный, обволакивающе-спокойный баритон Аднана. Звук был таким чётким, словно хозяин дома стоял за спиной.
— Дорогие мои, — произнёс голос с отеческой интонацией. — Я вижу, у вас состоялся… весьма волнительный утренний разговор.
Нихаль вскрикнула, зажимая уши ладонями.
— Прошу всех спуститься в гостиную, — продолжил голос, не меняя тона. — Немедленно. Бехлюль, тебя это тоже касается. Знаю, что ты стоишь в коридоре под дверью. У нас семейный совет. Нужно расставить все точки над «i».
Щелчок. Тишина.
Бихтер встала. Прямая спина, вздёрнутый подбородок. Она была готова.
— Вставай, Нихаль, — рука протянута падчерице. — Пойдём. Нельзя заставлять хозяина ждать.
— Я боюсь.
— Я тоже. Но страх нас больше не спасёт.
В гостиной царил искусственный полумрак. Тяжёлые портьеры были задёрнуты, отсекая дневной свет, а электрические лампы заливали пространство жёлтым, болезненным сиянием. Аднан стоял у камина, одетый в строгий тёмный костюм, будто собирался на совет директоров или похороны.
На лице ни гнева, ни раздражения. Только холодная, абсолютная сосредоточенность шахматиста перед финальным ходом.
На низком столике перед диваном лежала папка. Тёмно-синяя. Пухлая. Бихтер узнала её сразу. Её личный эшафот.
Бехлюль вошёл в гостиную почти одновременно с женщинами. Вид племянника напоминал приговорённого к казни: руки глубоко в карманах, плечи опущены, взгляд сверлит узор ковра. Он старательно избегал смотреть на жену.
— Садитесь, — Аднан указал на диван широким жестом.
Никто не посмел ослушаться. Нихаль опустилась на самый край, сжавшись в комок. Бехлюль рухнул в кресло поодаль. Бихтер осталась стоять, опираясь здоровой рукой на спинку дивана, словно выстраивая баррикаду.
— Сядь, Бихтер, — мягко, но с нажимом повторил муж. — Тебе вредно стоять, ты потеряла много крови.
Она подчинилась.
Глава семьи обвёл присутствующих внимательным взглядом.
— Вижу, вы расстроены. Нихаль, девочка моя, ты нашла то, что не предназначалось для твоих глаз. Понимаю твой шок. Но ты должна уяснить одно: я отец. Моя святая обязанность — защищать этот дом и честь фамилии. А качественная защита требует тотального контроля.
— Ты подглядывал за нами! — выкрикнула дочь, голос сорвался на визг. — В спальне!
— Я наблюдал, — поправил он, выделяя слово интонацией. — Я должен был убедиться, что мой зять… выполняет свои супружеские обязанности. И, к глубокому сожалению, опасения подтвердились.
Взгляд Аднана переместился на племянника. Тот поднял голову. В глазах парня читалось безразличие мертвеца.
— Ты слаб, Бехлюль. Ты не способен сделать счастливой даже одну женщину. Ты не мужчина. Ты паразит, присосавшийся к здоровому телу моей семьи.
Бехлюль молчал. Ему было всё равно. Он уже сгорел изнутри.
— Но корень проблемы не только в этом, — Аднан подошёл к столику, ладонь тяжело легла на синюю папку. — Гниль проникла в самый фундамент нашего дома. И источник этой гнили… — он медленно, театрально повернулся к жене, — …ты.
Бихтер выпрямилась, встречая удар лицом к лицу.
— Я ждала этого.
— Ты ждала. А они нет.
Папка раскрылась.
— Нихаль, ты часто спрашивала, почему я так строг с Бихтер. Почему не доверяю ей до конца. Почему мы отложили вопрос о наследниках. Смотри.
Он вытащил лист бумаги с гербовой печатью клиники и небрежно бросил его на столик перед дочерью. Нихаль машинально потянулась к документу. Глаза пробежали по строчкам, и лицо девушки стало белее мела.
— Что это? — губы едва шевелились. — Аборт?
— Да. Два года назад. Твоя «мамочка» убила ребёнка. Моего ребёнка. Втайне от меня. Потому что не хотела ничего общего с родом Зиягилей. Её интересовали только счёта в банке.
Нихаль перевела взгляд на мачеху. В нём плескался священный ужас. Для девушки, воспитанной в строгих традициях, детоубийство приравнивалось к смертному греху.
— Бихтер… это правда?
Молчание. Что здесь скажешь? Что это была ошибка молодости? Страх? Сейчас оправдания не имели веса.
— Но это ещё не всё, — продолжил экзекуцию Аднан. — Бехлюль, тебе это будет особенно интересно.
На колени племяннику упал второй документ. Медицинское заключение.
— Вторичное бесплодие, — зачитал Аднан, смакуя каждый слог. — Осложнение после… той самой процедуры. Вероятность зачать естественным путём менее пяти процентов. Читай, «любовник». Твоя мечта, ради которой ты готов был разрушить семью, предать меня… она пуста. Она бракованная. Она никогда не родит тебе ребёнка. Ни тебе, ни мне.
Бехлюль впился взглядом в бумагу. Лицо исказила гримаса физической боли. Он посмотрел на Бихтер. И в этом взгляде не было сочувствия или любви. Только разочарование. Глубокое, животное разочарование самца, узнавшего, что самка бесплодна.
Внутри Бихтер что-то оборвалось с тонким звоном. Аднан бил снайперски точно. Он не просто разоблачал её грехи, а методично уничтожал её ценность в глазах единственного человека, ради которого она дышала.
— Она лгала нам всем, — голос Аднана гремел, заполняя каждый угол гостиной. — Лгала мне о желании создать семью. Лгала тебе, Бехлюль, давая ложную надежду на будущее. Лгала тебе, Нихаль, притворяясь подругой. Она опухоль. Красивая, но злокачественная.
Нихаль закрыла лицо руками и зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону, как китайский болванчик.
— Папа… почему? За что нам это?
— Не плачь, милая, — отец подошёл к дочери, погладил по волосам, но глаза оставались сухими. — Я всё исправлю. Решение уже принято.
Он выпрямился, оправил лацканы пиджака и посмотрел на жену. Теперь во взгляде не осталось эмоций. Только холодный расчёт бизнесмена, решающего судьбу дефектного актива перед списанием.
— Ты останешься в этом доме, Бихтер.
Бровь женщины удивлённо поползла вверх.
— Зачем? Я тебе не нужна. Я «пустая».
— Ты нужна мне как инкубатор.
В комнате повисла гробовая, звенящая тишина. Даже всхлипы Нихаль прекратились.
— Что? — переспросил Бехлюль, не веря ушам.
— Современная медицина творит чудеса, — продолжил Аднан тоном лектора. — Твоя матка, Бихтер, всё ещё пригодна для вынашивания. Яичники пострадали, да. Но «сосуд» цел. Мы возьмём яйцеклетку донора. Или… — он сделал значительную паузу, переведя взгляд на дочь, — …яйцеклетку Нихаль. Оплодотворим её биоматериалом Бехлюля. А ты выносишь этого ребёнка.
Земля ушла из-под ног. Это было безумие в чистом виде. За гранью добра, зла и человеческой морали.
— Ты станешь суррогатной матерью для ребёнка Нихаль и Бехлюля, — чеканил Аднан, забивая гвозди в крышку гроба её судьбы. — Это будет твоим искуплением. Ты родишь наследника. Выкормишь его. А потом… станешь его тенью. Переедешь в нижнее крыло, в комнаты для прислуги. Никаких гостей. Никаких светских раутов. Твоя задача — быть при ребёнке. Нянькой. Служанкой. Никем.
На губах мужчины заиграла лёгкая, почти мечтательная улыбка.
— Это справедливо. Ты хотела быть частью семьи Зиягилей? Ты ей станешь. Самой полезной её частью. Функцией.
Шок парализовал голосовые связки. Бихтер смотрела на мужа и видела перед собой не человека, а демона. Абсолютное, дистиллированное зло, облачённое в итальянский костюм.
— А вы, — Аднан повернулся к молодым, — будете жить дальше. Нихаль, ты получишь ребёнка, не портя фигуры и здоровье. Бехлюль, ты получишь наследника и доступ к моим капиталам. Все в выигрыше. Win-win, как говорят наши партнёры.
Бехлюль медленно поднялся. Его трясло крупной дрожью.
— Ты… ты чудовище.
— Я прагматик. Сядь!
Но парень не сел. Он посмотрел на сломленную, уничтоженную Бихтер. Потом на торжествующего Аднана.
— Я не буду в этом участвовать. Я ухожу.
— Ты никуда не пойдёшь, — спокойный ответ прозвучал как выстрел. — Ты подписал брачный контракт. Забыл? Если уйдёшь, останешься нищим, голым и босым. И я уничтожу тебя. Посажу за хранение наркотиков. Та самая баночка с твоими «витаминами» уже у полиции. Стоит мне сделать один звонок, и за тобой приедут.
Бехлюль застыл соляным столбом. Осознание капкана читалось в его расширенных зрачках. Аднан предусмотрел всё. Каждый ход.
— А теперь, — хозяин дома хлопнул в ладоши, подводя черту, — спектакль окончен. Бихтер, ступай в свою комнату. Завтра приедет врач, начнём гормональную терапию. Тебе нужен отдых.
Он подошёл к жене, протягивая руку, словно приглашая на вальс.
— Идём. Я провожу тебя. В твою новую жизнь.
Бихтер встала. Не замечая протянутой ладони, она смотрела сквозь мужа, будто не видя преграды в виде стен этого проклятого дома. В голове, среди хаоса боли и унижения, выкристаллизовалась одна-единственная, чёткая мысль. Холодная, как сталь пистолета под её матрасом.
«Ты думаешь, ты победил, Аднан? Думаешь, можешь превратить меня в вещь, сделав обычным инкубатором? Нет. Я не доставлю тебе этого удовольствия. Я сожгу это место. Я сожгу твой "идеальный мир" дотла вместе с собой».
Она развернулась и направилась к лестнице. Молча. С гордо вздёрнутой головой. Как королева, идущая на плаху, в руке которой, невидимый для палача, уже зажат горящий факел.
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку. Они вдохновляют продолжать писать и развиваться.