Тишина в родительской квартире была особенной — густой, бархатной, пропитанной запахами старого дерева, книг и нашего недавнего ужина. Мы лежали на кровати в моей когда- то спальне , тесно прижавшись друг к другу. Я — на своём законном месте, щекой к его тёплой, широкой груди, слушая знакомый, успокаивающий стук сердца. Его одна рука лежала у меня на волосах, медленно перебирая пряди, другая крепко обнимала за талию.
— Вер, ты помнишь, как я пришёл знакомиться с родителями и меня оставили на ночь, потому что ливень был? — его голос в темноте звучал низко, задумчиво, будто он вглядывался в то далекое прошлое.
— Помню, — улыбнулась я, прижимаясь к нему ближе. — Ты сидел за столом, как на экзамене, папа пытался говорить о политике, а ты только мычал и краснел. А мама тебя все кормила.
— Как же я волновался! Думал, откажут. Ты ж такая красивая, и я… деревенщина, весь в растворе и цементе. А ещё твои родители думали, что у нас уже всё было, — он засмеялся, тихим, смущённым смехом, каким смеются над своими же давними страхами.
— Нууу… они ж родители. Да и тогда к этому отношения другое было. Это сейчас… Время сейчас другое. Проще , что ли.
— Не время было, а люди… Время делают люди, — серьёзно поправил он. Его слова повисли в темноте, наполняясь новым, глубоким смыслом.
— Согласна. Всё мы сами делаем. Время, жизнь, — прошептала я.
— Да! Вот я… я виноват. Просто… нет! Я всегда любил и люблю только тебя. — Он повернулся ко мне, и я почувствовала на своём лбу его лёгкое дыхание. — Я даже ночевать оставался где-то редко. Всегда ехал домой. Знала, ждёшь. Ты ж для меня… как маяк! Еду уставший, в поту и пыли, но знаю — сейчас увижу свет в окне нашего дома , свою Веруню на пороге. И сразу так тепло на душе становилось, будто печку растопили. А потом… я ж трудоголик, зарапортавался. Да и хотел, чтоб у вас всё было самое лучшее. Чтоб ты ни в чём не нуждалась. Вот и чуть не потерял главное. Но теперь… отпуск. Обязательно! Два-три раза в год. Пусть неделями, но отпуск. Будем опять ездить по выходным… помнишь, как выезжали на природу, у костра? Как просто выезжали с бутербродами на луг, в лес... Рыбешки на костре, чай из котелка…
Он говорил, и его слова рисовали в темноте знакомые, почти забытые картины: дымок костра, смех Кати, его загорелые руки, ловко орудующие удочкой, моё лицо, освещённое пламенем. Палатка. Звезды. Луна. Комары и стрекот кузнечиков...
— А деньги… квартиру купили дочке. Сашка молодец, сам теперь справится. Дача у них хорошая. Долги все закрыты. Внучкам… и им хватит. А если что — продадим тот дом-крепость, а сами сюда, в эту квартиру. Тебе тут хорошо. И мне тоже. И не молчи больше. Никогда. Говори сразу, в тот же миг. И… — он сделал театральную паузу, — я подарю тебе большую деревянную ложку. Прямо в лоб бей , если опять начну «якать». Договорились?
Я рассмеялась, представив эту картину. Смех был лёгким, как пух.
— А ещё, дорогой, мы перестали с тобой разговаривать, — сказала я уже серьёзно. — Помнишь, как всё обсуждали, делились каждым пустяком? А потом разговоры свелись к «что поесть» и «как дела на работе».
— Ты права! — он с силой постучал себя по лбу, и звук вышел глухим. — Значит, так и решили! Начинаем жить! Не просто рядом существовать, как два предмета интерьера, а ЖИТЬ. И… Вер, про родителей…
Он замолчал, и я почувствовала, как напряглись его мышцы.
— Ты же сама говорила, бойтесь терпеливых. Это про меня. Я слишком долго терпел. Думал, поймут, одумаются сами. Ан нет. А теперь… два раза в месяц буду отправлять им продуктовые наборы с водителем. И никаких денег, никаких визитов. Всё! Хватит! Подозреваю, нет, уверен — те деньги, что я давал, они тут же брату и его детям , внукам отдавали. И… моя семья — это ты, Катя, внучки и зять. Остальные… пусть теперь заслужат, чтобы мы их подпустили к нашей семье. Согласна?
В его голосе была сталь, но не злоба, а твёрдая решимость. И в этой решимости была и боль, и защита.
— Может, ты уж очень резко? Они ж родители. Получается, я виновата, что вы поссорились, — пробормотала я по старой привычке брать вину на себя.
— НЕТ! — Он резко приподнялся на локте, и в скудном свете из окна я увидела его лицо — суровое и бесконечно любящее одновременно. — Они! Если за тридцать пять лет не поняли, кем ты для меня стала… Я им не вещь, не игрушка и не банкомат! Всё! Прости их и забудь. Как я постараюсь забыть их холод. Согласна?
Я посмотрела в его глаза и увидела там не только решение, но и просьбу. Просьбу отпустить его от этого груза, позволить ему быть моим защитником до конца.
— Как скажешь, родной, — тихо сказала я, проводя рукой по его щеке. Он поймал мою ладонь и прижал к губам.
— Вер! — его голос внезапно стал низким, хрипловатым, полным совсем других интонаций. — Я так соскучился! — И даже в полутьме я увидела тот самый, знакомый, «бесовский» огонёк в его глазах, от которого у меня по спине пробежали мурашки.
— Мирооон! — фальшиво возмутилась я, но сердце забилось чаще.
— Ну что? Или ты хочешь сказать, что нам уже по шестьдесят лет, а я… — он притворно-обиженно надулся, но в его прикосновениях не было ни капли сомнения.
— Хочу сказать, что мы с тобой живые! — перебила я его, обвивая руками его шею и притягивая к себе. — И пока мы дышим, пока бьются наши сердца в такт… мы молоды. Молоды нашей любовью.
- Согласен! Мы ж с тобой еще такие молодые! Как же я тебя люблю!
Он засмеялся, тихим, победным, счастливым смехом, и этот смех был лучше любой музыки. Он был нашим гимном. Гимном второй молодости, выстраданной и завоёванной.
Мы уснули под утро, когда за окном уже серела зимняя заря. Сначала долго ещё шептались, вспоминали, строили планы, смеялись над глупостями. А потом… Ох, потом мой медведь доказал мне, что молодость — это состояние души, а не запись в паспорте. Что нежность и страсть не знают пенсионного возраста. Что наши тела, хоть и носят следы прожитых лет, помнят язык друг друга лучше любого слова.
Когда я, измученная и безмерно счастливая, уже проваливалась в сон, у меня в голове звенела одна мысль: «Молодёжь думает, что в нашем возрасте любовь — это тихий вечер у телевизора. А она… она может быть вихрем на пустыре, безумной погоней на «копейке» , танцем под мелодию молодости и таким вот… диким, нежным, всепоглощающим штормом ночью в родительской квартире».
Мой Мирон. Мой безумец. Мой муж.
Порох в наших пороховницах не просто есть. Его — целый арсенал. И мы только что дали залп на поражение всех врагов. Поражение одиночества и забвения. А утром начнётся новая стройка. Наш общий проект под названием «Остаток жизни, который стоит прожить только вместе ».