Шестидесятилетняя Вера стояла у окна с чашкой утреннего кофе, пальцами чувствуя тепло фарфора. За стеклом мир был закутан в белый, тихий иней. Зима. Крещенский сочельник. В большом, даже огромном, построенном по чертежам Мирона доме, царила гулкая, давящая тишина, нарушаемая только мерным храпом из спальни. Там спал её муж. Вчера был его очередной, ежегодный «мальчишник» в их гараже. Собрались коллеги и друзья по давней традиции, корни которой уходили ещё в советские время, когда существовал ПМК, колхозы, совхозы. Не столько выпить собирались мужики , сколько пообщаться — играли в карты, болтали, выпивали , плотно закусывали домашним салом, мясом, пирогами, варили на костре плов и жарили шашлыки . Проигравший носил смешной старый хомут из уже давно не сушествуюшей конюшни, да и колхоза того уже нет давно. Многие из первого состава уже ушли из жизни, память осталась , но традиция жила, как жило и их ООО, выросшее из того самого ПМК. Вера знала всех по именам, накормила за эти годы не одну сотню мужиков, но оставалась для них лишь «Миронихой», приложением к хозяину. Так называли ее многие за глаза. Ни Вера Владимировна, а Миронова жена, Мирониха. Она и не обижалась. Как говорят...хоть горшком, лишь бы не в печь. Она гордилась своим мужем. А как иначе? Он же...ее мишка косолапый. Большой, строгий и добрый одновременно. Он в свои шестьдесят выглядит...женщины, даже молодые, обращают внимание. Хоризма! Мужик! Это чувствовалось за версту.
Она смотрела на причудливые морозные узоры на стекле. Они напоминали ей лес , елки в снегу — такой же холодный и запутанный. И память, вопреки воле, поползла назад, к самому началу.
Тот день в промозглом апреле. Она, молодая учительница, спешила домой, и ,, копейка,, , проехав по луже, обдал её с ног до головы ледяной грязью. Из кабины вылез огромный, смущённый мужчина с редким именем Мирон. Он извинялся, размахивая руками, точно сбитый с толку медведь, и в его растерянных карих глазах она внезапно увидела не грубость, а неловкую доброту. Потом оказалось, что он строит кинотеатр напротив её дома , почти рядом со школой. Случайные встречи утром, его застенчивая улыбка, кружка горячего чая с шоколадкой ,,Аленка,, , которую он как-то принёс ей, забежав в школьную учительскую … Его ухаживания были такими же основательными, как и он сам: без лишних слов, но с действиями. Через полгода он, не спрашивая, просто увёз её в свой маленький бабушкин домик на окраине, сказав: «Здесь будет тепло». Тогда , через полгода знакомства, он впервые решил ее поцеловать. Смешной! И сразу...
- Верусик! Я устал ждать! Выходи за меня! Я не принц! У меня...старые ,,Жигули,, и маленький домик, но... я очень тебя люблю. А остальное...Все будет! Обещаю!
И она согласилась. Не раздумывая. Потому что любила. Очень!
Они оба пережили неудачные браки, оба жаждали тихого пристанища. И оно появилось. Потом... Родилась Катюша — темноволосое чудо с глазами цвета талой воды, в которое Мирон влюбился сразу и навсегда. Еще в период ожидания. Потом были годы стройки их общего дома. Она проверяла тетради , брала подработку репетиторством , вязала на заказ, пока он, пропахший бензином и деревом, чертил планы, мечтал вслух о своём деле. Она верила в него больше, чем он сам. И они поднялись. От мастера до хозяина компании. От маленького домика до этого особняка, где теперь было так пусто.
Они вырастили дочь, выучили, купили квартиру , выдали замуж. Катюша теперь жила в большом городе , радовала их двумя внучками, звонки с которыми были как глоток свежего воздуха. Их приезды- самый большой праздник . Вера по настаянию супруга и дочери, вышла на заслуженный отдых, но продолжала свое репетиторство.
Всё вроде было благополучно, крепко, надёжно.
Но были и трещины в этом семейном фундаменте. Родители Мирона, строгие, замкнутые , они так и не приняли «городскую» Веру. Свекры жили в деревне , недалеко от городка . Их холод был вечен, как этот зимний иней. Сегодня утром звонил свёкор — справиться о сыне после вчерашнего, даже не поздоровавшись с ней. Они за тридцать пять лет не сказали ей «ты», не спросили ни о чём, словно её внутренний мир не существовал как и она сама . И Мирон… Мирон отмахивался. «Не обращай внимания, они такие», — говорил он, и в его словах она слышала не защиту, а молчаливое согласие с их позицией. А ещё эти фразы, всё чаще срывающиеся с его языка: «Я построил», «Я купил», «Мой дом». Словно их общая жизнь, её годы поддержки, терпения, веры были лишь фоном для его побед. Она ж тоже вкладывала во све ни только душу , но и деньги. Все свои сбережения сразу отдала на стройматериал для будущего дома. Она чувствовала себя ни женой, а тихим, бесправным приложением к успешному мужу. А ведь она была признанным педагогом района, в ее класс стремились попасть дети. Она находила подход даже к самым отпетым хулиганам. Но... Её душа, когда-то полная стихов , надежды и смеха, постепенно пустела. Особенно остро это чувство накрыло после смерти её собственных родителей. Их квартира в соседнем городке была последним местом, где её называли по имени, а не по статусу, где душа оттаивала и пела. Теперь этого островка не стало. Квартира осталась, только нет там мамы и папы...Жизнь ушла из родных стен.
И вот она стояла, глядя на спящего мужа, на этот дом-крепость, который стал для неё почти золотой клеткой. Так хотелось всё бросить, вдохнуть полной грудью, почувствовать лёгкость, быть просто Верой, а не «женой Мирона». Но как? Столько лет вместе. Внешних-то причин нет: дом — полная чаша, муж — не пьяница, не изменник, уважаемый человек. Кто поймёт её тоску? Сочтут блажью.
Внезапно зазвонил телефон, разрывая тишину, как спасательный круг.
— Вер, привет! — звонкий голос одноклассницы, словно луч из прошлого. — Мы тут решили собраться! Наши приехали. Немного, кто живёт недалеко. Ты с нами? Праздник же.
Вера не раздумывала ни секунды. В её голосе прозвучала давно забытая решимость:
— Да! Когда? Где? Нина! Я буду!
— Сегодня вечером. В ресторане на площади. Помнишь? В старой столовой. Деньги мне переведёшь?
— Уже перевожу.
Она быстро, почти лихорадочно, сделала перевод. Заглянула в спальню. Мирон спал безмятежно, как младенец, смущённо улыбаясь чему-то во сне. Он редко позволял себе выпить лишнего, вчера было исключение. Он больше любил сладкое , чем горькую. На мгновение сердце дрогнуло — этот знакомый, дорогой профиль. Этот запах. Даже его храп , когда спал на спине . Но пустота внутри затянула боль, как тонкий лёд. Она тихо достала с верхней полки старую дорожную сумку — не чемодан, а именно эту, любимую , с колесиками , с которой когда-то ездила к родителям. Сложила самое необходимое: простые удобные вещи, книгу, вязание , брючный костюм для вечера, сунула туда ботинки . Куртка старая есть в квартире. Там много ее вещей осталось. Проверила холодильник — еды было приготовлено на неделю вперёд. «Не пропадёт», — сухо подумала она.
Оделась тепло, пришлось надеть норковый полушубок , не идти ж на встречу в пуховике ... вызвала такси. Пока ждала машину , её взгляд скользнул по просторной гостиной, по мебели , по их общим фотографиям на камине. Все это покупалось и выбиралось с такой любовью... Любовь!
К воротам подъехало такси.
Не оглядываясь, она вышла и тихо закрыла дверь. Не навсегда. Пока. Она уезжала всего за сорок километров, в пустующую родительскую квартиру. На сколько? Она не знала. Ей нужно было остаться наедине с тишиной, не с тишиной большого дома, а с тишиной своего сердца. Обдумать. Вспомнить, кто она. И понять, как жить дальше с этой накопленной годами тихой грустью, которая наконец потребовала слова. С накопившимся ,, терпением,, . Такси тронулось, увозя её от прошлого в пока ещё туманное, но её собственное будущее. Каким оно будет? Каким будет ее сегодня и завтра?