Я только сделала несколько шагов в сторону дома, в тишину своих мыслей, как вдруг тишину разорвал рёв мотора. Не просто шум — а дикий, молодой, наглый рёв, который поднял в морозном воздухе вихрь снежной пыли. Белая «копейка» влетела на пустырь с таким дрифтом, что сердце ёкнуло. Машина, будто сама по себе живое существо, замерла в центре импровизированной площадки, оглушая всех вокруг грохочущим басом.
И из этих мощных, чужих колонок хлынула музыка. Мелодия, от которой защемило в груди. Я узнала её с первой ноты. Space – «Paris-France-Transit». Звук нашей молодости . Он был словно вырван из самой сердцевины прошлого и брошен мне под ноги здесь, на этом снегу.
Воспоминания ударили волной, смывая все сегодняшние мысли, все обиды. Под эту мелодию… Под неё он, неуклюжий, вылезал из кабины такой же " копейки " после той самой лужи. Она играла в его машине, когда он, краснея, вез меня на первое свидание . И под эти же синтезаторные переливы мы танцевали наш первый свадебный танец. Мы были молоды, смешны, счастливы до глупости и верили, что так будет всегда.
Я замерла, как вкопанная. Стояла и смотрела на эту безумную, сияющую под фарами машин «копейку», словно на призрак. Музыка лилась, окутывая пустырь магией восьмидесятых, и казалось, время сжалось в тугую пружину.
— Вера! Верочка!
Голос. Его голос. Прорезал музыку и добрался до самого сердца. Из-за руля «копейки» вывалился он. Мой Мирон. Мой медведь. Но какой-то другой. Растрёпанный, без привычной деловой важности, с огромным, букетом белых хризантем в одной руке и с плиткой «Алёнки» — в другой. Он выглядел как сумасшедший. И как самый прекрасный человек на свете.
— Прости! Я… — он подошёл ближе, и в его глазах читалась такая отчаянная мольба и такая надежда, что у меня перехватило дыхание. — Я всё понял! Всё… Девушка! Можно с вами познакомиться?
Это было невероятно. Шестидесятилетний мужчина, уважаемый Василич, стоял передо мной в снежной пыли, на молодёжной тусовке, и говорил эти дурацкие, самые правильные слова. Слёзы, которых я так боялась, хлынули сами, горячими потоками по ледяным щекам. Я не пыталась их смахнуть.
— Верочка! — Он бросил цветы на капот и сделал шаг, обняв меня. Я уткнулась лицом в его грудь, в шерсть знакомой дублёнки , свитера, впитала родной, смешанный с морозом и бензином запах. И что-то щёлкнуло внутри. Как будто лёгкие, сжатые в комок за этот долгий день, наконец расправились и вдохнули полной грудью. Сердце забилось так, что гудело в ушах. Я не могла вымолвить ни слова, только крепче вцепилась в его куртку.
— Помнишь? — прошептал он прямо над ухом, и его голос дрожал.
Я кивнула, прижавшись к нему. Он не отпускал меня, а его рука осторожно легла на мою спину. И мы начали двигаться. Просто покачиваться. Тихо, едва заметно, под звуки нашей мелодии. Прямо здесь, на утоптанном снегу, под прищуренными фарами машин и звёздами.
Казалось, весь мир стих. Музыка звучала, но она была где-то далеко, внутри нас. Смолкли голоса, смех. Даже треск дров в железной бочке-жаровне затих. Я подняла глаза и увидела его лицо. Он улыбался. Но это была не победная улыбка хозяина. Это была робкая, испуганная, бесконечно любящая улыбка того самого парня из " копейки" тридцать пять лет назад... В его глазах стояли слёзы.
Я оглянулась. Вокруг, в свете фар, стояли пары. Ребята, которые только что веселились, теперь обнимали своих девушек, а те, глядя на нас, плакали. Никто не смеялся. Никто не улюлюкал. Они смотрели на двух седых людей, танцующих под старую музыку на пустыре, и, кажется, понимали без слов. Поняли всю историю, всю боль, весь этот отчаянный порыв. Это была не сцена для них. Это было откровение.
— Что ты творишь?! — наконец выдохнула я, и в моём голосе звучали и слёзы, и смех.
— Спасаю нашу любовь! — Он сказал это громко, так, чтобы слышали все. Или, может, только мне. — Я так тебя люблю! Без тебя я… Верунчик мой! Я — это ты! Без тебя нет меня! Я не опоздал? У меня есть шанс… не исправить, а построить новое, лучше… надёжнее? Верааа!
В его словах была вся его душа, вывернутая наизнанку. Весь страх, вся надежда.
— Есть, — прошептала я, и голос сорвался. — Маленький.
— Спасибо, родная! — Он прижал меня к себе так сильно, будто хотел вобрать в себя, защитить от всего мира.
Мелодия Space плавно закончилась, и в наступившей тишине вдруг грянули залпы салюта. Кто-то из парней запустил в небо целую россыпь разноцветных ярких свечей. Миллиарды искр осыпали нас сверху, окрашивая снег и наши лица в синие, красные, зелёные вспышки. Аплодисменты и дружное «У-у-ух!» и «Ура!» прокатились по пустырю. Это было благословение. Благословение молодости нашей любви.
- Ребята! берегите свою любовь! - обратился к притихшей молодежи Мирон. -Вам сейчас кажется, что деньги, машины и вся эта мишура главное. Нет! Главное- любовь! Женщина, которая рядом. Только теряя это, начинаешь понимать многое. Есть такой анекдот. Старый. Идут президент с супругой, видят дворника.
- Я училась с ним и даже он мне делал предложение, но я выбрала тебя. - говорит первая леди.
- Правильно сделала. Иначе была бы не женой президента, а женой дворника.
- Нет, дорогой. это ты б был дворником, а он президент, если б я вышла за него замуж. Вы поняли о чем это? Нас, мужчин, делает женщина. Рядом с ними, ради них мы становимся президентами, они нас такими делают. Так что... любви вам!
Мы раздали всем девушкам по хризантеме из его букета и по плитке шоколада.
Под аплодисменты, под крики и смех, мы уехали. На этой самой белой «копейке», которая теперь казалась не просто машиной, а нашим ковром-самолётом, уносящим нас из прошлого в будущее.
— Голодный? — спросила я, когда мы вошли в тёплую, пахнущую ухой квартиру.
Мирон стоял в прихожей, выглядел потерянным и виноватым, как большой ребёнок. За два деня он словно осунулся, под глазами залегли тёмные тени.
— Очень! — голос его был хриплым. — Вера! Прости! Дай шанс! Всё исправлю. Всё будет иначе. Помнишь, как в первые годы?
— Я всё помню, — тихо сказала я, снимая куртку и ботинки . Муж снял свою дубленку . Под ней оказался старый, потрёпанный свитер, который я вязала ему лет двадцать назад. Он его сохранил. Сердце сжалось. — Мой руки, безумец! Мирон! Ты ж не мальчик, чтобы так лихачить! У Кости машину взял?
— Угу, — он покорно пошёл в ванную, но на пороге обернулся. — И… рядом с тобой… Вер, мне всегда хочется быть мальчишкой.
— Иди уже мой!
Пока он мыл руки, я на кухне грела уху, ставила на стол запечённого амура. Руки делали всё автоматически, а мысли были там, в прошлом. Они текли, как тёплая, целительная волна, смывая последние островки обиды.
Я вспоминала, как он всю мою беременность не давал мне поднять ничего тяжелее кружки. Как ревниво сторожил мой покой. А потом — роды. Страшные, долгие роды Катей. Я терпела, стискивала зубы, знала, что он за дверью, и боялась его напугать. Но когда начались потуги, боль вырвала криком . И… дверь в родзал с треском распахнулась. Мой медведь, с лицом, искажённым ужасом и решимостью, влетел внутрь, сметая на своём пути и медсестру, и санитарку .
— Даже не пытайтесь выгнать! Я буду с моей Верой! Буду помогать!
Его не выгнали. Обрядили в стерильный халат, дали бахилы. И он был со мной. Держал меня за руки так, что кости хрустели, помогал тужиться , вытирал пот со лба, шептал какие-то бессвязные слова ободрения, нежные, ласковые . А когда на свет появилась наша красавица, мы оба плакали, не стыдясь слёз. А потом… Потом меня зашивали почти час. И он сидел рядом, держал за руку, и всё время, с белым от напряжения лицом , повторял: «Прости, прости, родная, это я виноват, я такой большой…» Он был уверен, что его «крупность» стала причиной всех моих мучений. А потом, когда всё закончилось, он на руках отнёс меня в палату, устроил на кровати и сидел рядом, не отпуская мою руку, пока я не уснула. И потом, все первые месяцы, каким бы уставшим ни приходил со стройки, он брал на себя Катю, купал её, носил на руках, чтобы я могла поспать. Он был нежен, ласков, бережен. Он никогда не делил домашние дела на женские и мужские.
Таким он и оставался в глубине души. Таким я его увидела сегодня на пустыре. Но где-то по дороге жизни мы пропустили поворот. Где-то недоглядели за трещинкой в нашем общем здании. Она разрослась в стену отчуждения.
Мирон вышел из ванной, вытер руки, и сел за стол. Он ел уху с таким жадным, детским аппетитом, причмокивая и хваля: «Как у тестя , как у папы, точь-в-точь». А я сидела напротив, смотрела на него и пила его глазами.
Родной. До боли. До слёз. В каждой морщинке, в каждом седом вихре на висках была наша жизнь. И глядя на него, на этого раскаявшегося великана, в родительской квартире, я поняла самое главное. Мы оба устали от той роли, в которую застыли. Ему надоело быть только «хозяином» и «добытчиком». А мне — только «хранительницей очага» и «тихим тылом». Мы оба хотели вернуть друг другу себя. Настоящих. Со всеми слабостями, страхами, неловкостью и этой дикой, безумной, способной на сумасшедшие поступки любовью.
Шанс был не только у него. Он был у нас обоих. И начинался он не завтра, а прямо сейчас, с этой тихой кухни, с запаха рыбы и хризантем, с наших встретившихся через стол взглядов, в которых снова, как тридцать пять лет назад, жили надежда и нежность.