Похищение
Январь сменился капризным февралем. Он тянулся унылой, мокрой серой лентой. В университете началась преддипломная горячка — мир сузился до библиотек, конспектов и бесконечных встреч с научным руководителем. В кафе «У Марфы» всё текло по накатанным рельсам: знакомый гул, запах кофе, улыбки постоянных клиентов. Давление, казалось, спало. Марк со своими розами и язвительными репликами исчез так же внезапно, как и появился. Данила не напоминал о себе даже эхом в разговорах с родителями. Возникла хрупкая, обманчивая иллюзия, что шторм миновал после той безобразной драки. Казалось, что они отвоевали своё право на спокойствие.
Именно в этой тишине Алиса, наконец, решилась. Однажды вечером, когда Ира возилась на кухне, напевая какую-то дурацкую песенку, Алиса достала из глубин шкафа старый синий рюкзачок. Сердце забилось чаще, когда её пальцы нащупали шершавую обложку. Она рассказала Ире всё: о цифрах в книге, о своём отце-бизнесмене, о смутном чувстве, что за его «дутыми долгами» кроется что-то большее.
Ира, с её практичным умом, тут же уселась за ноутбук. «Давай взломаем эту головоломку!» — заявила она, и следующие несколько вечеров ушли в попытки применить все известные им шифры, перебрать комбинации, поискать в интернете упоминания. Но ничего не выходило. Цифры упрямо молчали, словно охраняя тайну, ключ к которой был утерян вместе с жизнью Антона Волкова.
— Знаешь что, — с досадой сказала Ира, откидываясь на спинку стула. — Может, это вообще ничего не значит? Случайные пометки. Или детские каракули. Может, про это всё давно забыли, раз тебя столько лет не трогали.
Алиса смотрела на книгу. В её усталости и разочаровании была здравая логика. Зачем хранить шифр, если о нём никто не помнит? Возможно, это действительно всего лишь эхо далёкого детства, случайно сохранившееся, как шрам.
— Спрячем, — тихо сказала Алиса. — Но не намертво. Как говорится, хочешь спрятать — положи на видное место. Кто станет искать разгадку в потрёпанной детской книжке?
Они положили книгу обратно в рюкзак и задвинули его в угол, подальше от глаз, но и не в самую глубину. Пусть лежит. Как артефакт. Как напоминание о вопросах, на которые, возможно, и не стоит искать ответы.
Наступил день, вымотавший их до предела. Защита курсовой с утра, потом восьмичасовая смена в кафе, где был аншлаг. Они вернулись домой, когда за окнами уже сгущались синие февральские сумерки. Словно сговорившись, не стали даже ужинать. Скинули одежду, приняли душ и повалились на кровати , провалились в сон. Не просто сон. Небытие. Глубокое, чёрное, без сновидений, на которое имеет право только тело, выжатое до последней капли. Комната погрузилась в полную тишину, нарушаемую лишь размеренным тиканьем старых настенных часов на кухне — метроном их скромной, налаженной жизни. Свет зимнего дня давно угас, лишь тусклое серебристое сияние уличного фонаря пробивалось сквозь занавески, окрашивая комнату в цвет призрачного пепла. Пахло миром. Пахло их общим трудом, покоем, безопасностью. Пахло домом.
И этот хрупкий, драгоценный покой был взорван.
Звук, нарушивший тишину, был не криком, не грохотом. Он был тихим. Чётким. Металлическим. Щёлчок. Именно такой звук издаёт хорошо отлаженный замок, когда в него вставляют правильный ключ и поворачивают. В этой обыденности заключалась вся леденящая душу чудовищность происходящего. Кто-то снаружи открывал их дверь. Имея на это право.
Алиса проснулась мгновенно, как дикое животное, почуявшее в своём логове чужой запах. Сердце в груди замерло, а затем рванулось в бешеную, болезненную скачку, отдаваясь глухими ударами в висках. Она успела повернуть голову, увидеть распахнувшуюся дверь, из которой, словно густой чёрный дым, вплыли в комнату две фигуры. Не бандиты. Не пьяные грабители. Исполнители. Их одежда — тёмная, функциональная, без намёка на индивидуальность. Лица скрывали простые медицинские маски и кепки, надвинутые на лбы. В их движениях не было злобы, суеты или азарта. Была холодная, отточенная эффективность, пугающая своей бездушной точностью.
— Ир… — успела выдохнуть Алиса, инстинктивно дёргаясь, пытаясь сбросить одеяло, вскочить, закричать.
Ближайший к ней мужчина не издал ни звука. Его рука в чёрной перчатке мелькнула в полумраке. В ней был небольшой цилиндр, похожий на дорогой парфюмерный флакон. Раздалось лёгкое, едва слышное пш-ш-ш, как от выпускаемого воздуха из баллончика. В лицо Алисы ударила волна — сладковатая, удушливая, химически стерильная. Она инстинктивно задержала дыхание, отпрянула, но облако уже накрыло её. Мир накренился, поплыл. Очертания комнаты поплыли, как в акварели, залитой водой. Звуки — её собственное прерывистое дыхание, шорох одежды — ушли куда-то вглубь, под толщу ваты. Последнее, что она успела увидеть сквозь нарастающую пелену, как второй мужчина склонился над кроватью Иры. Как Ира, проснувшись от того же шепота инстинкта, уже заносила сжатую в кулак руку для удара — отчаянного, яростного. Но её движение вдруг обмякло, стало беспомощным и медленным. Кулак разжался. Рыжие, всегда такие живые кудри беспомощно упали на подушку.
Сознание Алисы цеплялось за реальность обрывками, как тонущий за соломинку. Она чувствовала, как чьи-то сильные, безликие руки поднимают её с кровати с одеялом. Её собственное тело стало чужим, тяжёлым, непослушным, словно налитым свинцом. Голова безвольно свисала. В нос ударили резкие запахи: бензина, новой кожи перчаток, химической чистоты и… ещё чего-то. Слабый, но узнаваемый шлейф дорогого парфюма, витавший в прихожей? Нет. Не может быть. Это галлюцинация. Обман помутневшего рассудка.
Её пронесли через крошечную прихожую. И тут, сквозь химический туман, застилавший глаза, её взгляд упал на дверь. На дверь, которая была просто открыта. Ни следов взлома, ни сломанного замка, ни погнутого металла. Замок был целый и невредимый, будто только что смазанный.
Мысль, острая, как ледяная игла, пронзила мутнеющее сознание, принося с собой ужас, горше самой беспомощности: Ключ. У них был ключ. Кто-то свой. Кто-то из тех, кому они доверяли, открыл дверь.
Потом — короткий, слепой рывок. Холодный февральский воздух, резкий, как пощёчина, обжёг щёки, но не смог прогнать одурманенность. Во дворе, в сгущающихся сумерках, их ждал белый минивен. Обычный, неприметный, как тысячи других на дорогах. Без опознавательных знаков, с тёмными, непроницаемыми стёклами. Боковая дверь отъехала беззвучно. Руки уложили её внутрь, на застеленный чем- то пол. Рядом, бесформенным тюком, сбросили тело Иры.
Последний звук, долетевший до её угасающего слуха из мира, который они у них отнимали, был не хлопком и не ударом. Это был мягкий, точный, финальный щелчок захлопывающейся двери. Звук пунктуальности. Звук завершённости.
Затем — рокот двигателя, вибрация, передающаяся через пол в онемевшее тело. Минивен плавно тронулся с места и растворился в вечернем потоке машин. Ни криков, ни перебранки, ни следов борьбы. Чистая, аккуратная, профессиональная работа.
В полной темноте машины , в сладковатом, тошнотворном химическом смраде, сознание Алисы окончательно потонуло. Но прежде чем погрузиться в беспамятство, оно успело зафиксировать, выжечь в самой глубине два неоспоримых, чудовищных факта:
Первое . Их взяли не случайно. Их ждали. Выследили. Подобрали момент, когда они будут максимально беспомощны. Значит, за ними давно и внимательно наблюдали.
Второе. Предатель был рядом. Кто-то, у кого был доступ к вещам , ключ, знание. Кто-то, кого они, возможно, считали своим.
И весь их мир — этот хрупкий, прекрасный мир, который они с таким трудом, по кирпичику, строили из дружбы, честного труда и гордой независимости, — рухнул в одно мгновение. Ни с грохотом и пламенем, а с тихим, вежливым щелчком в самом его сердце.