Тревожное затишье
Первого января девочки пришли за час до открытия кафе , что бы навести порядок после вчерашнего побоища. Алиса чувствовала свою вину за происшедшее.
Но каково было их удивление, когда они увидели идеальный порядок и даже не искусственную , а настоящую елку в центре цала с новыми , дорогими игрушками. Красивые герлянды украшали стены. Скатерти, салфетницы, вазочки с цветами...все было новым.
- Это...это отец Марка .- кивнула Марфа на обновленный зал.- Вину заглаживал с раннего утра. Еще и денег предлагал. Я отказалась. Так что...С Новым годом! С новым счастьем! - вздохнула хозяйка.
Оставшие праздничные дни прошли спокойно. Никто их не беспокоил. Марка и Данилу отпустили. Они заплатили, видимо , кому надо, чтоб инцендент не вышел в массы, не испортил репутацию. А Марфа и Алиса не настаивали. Все хотели забыть об этом, надеясь на хороший урок для этих ненормальных.
Январь втянулся в свою самую глухую, безликую пору. Послепраздничные дни. Снег в городе превратился в серую, зернистую кашу, праздничные огни погасли, обнажив усталые фасады домов. Жизнь вроде бы наладилась: учёба, смены в кафе, вечера с Ирой за учебниками и бесконечными чашками чая. Обыденность, которая после новогоднего кошмара казалась благословением.
Данила уехал. После полицейского участка он прислал одно сухое СМС: «Уезжаю. Ты совершаешь ошибку». Больше ничего. Тишина. Марк пропал. Его спортивное купе не маячило у кафе, его друзья не вваливались с громким смехом, в её почтовом ящике лежали только счета. Казалось, шторм миновал, и она выстояла.
К родителям она не поехала, сославшись на легкую простуду.
Но внутри Алисы поселилось чувство, с которым невозможно было договориться. Тревога. Не острая, не кричащая, а глухая, фоновым шумом. Как лёгкий звон в ушах после слишком громкого концерта. Она ловила себя на том, что нервно оглядывается на улице, замирает, услышав похожий смех за спиной, слишком резко реагирует на неожиданный стук в дверь. Её тело, её нервы помнили насилие того вечера — дикую драку, хрипы, звон разбитого стекла — и отказывались верить в затишье. Это было затишье перед землетрясением, и почва под ногами казалась обманчиво твёрдой.
Однажды вечером, когда Ира ушла к одногруппникам в общежитие доделывать какую- то программу , а в квартире повисла тишина, её потянуло к единственному якорю, что связывал её с тем миром «до». Она достала из дальнего угла шкафа синий рюкзачок. Он казался ещё меньше, ещё более потрёпанным. Вынула Мишку — тряпичный комочек, почти невесомый, почти без запаха. Затем — полустертую визитку. «Антон Сергеевич Волков. Генеральный директор. «Волга-СтройИнвест». Картонка была шершавой, буквы местами стёрлись до бледных призраков. Она провела по ней пальцем, пытаясь ощутить отпечаток другой, сильной руки, но чувствовала лишь пыль.
И наконец — книжку. Детский сборник стихов Чуковского, в толстом картонном переплёте. Корешок был прошит грубой ниткой ещё бабушкой. Обложка когда-то была яркой, а теперь выцвела до цвета пыльной розы.
Она открыла её на привычной, разлохмаченной странице. «У меня зазвонил телефон…». Рядом с текстом был нарисован тот самый дисковый телефон — жёлтый, с чёрной трубкой. Кто-то из прошлого, может, она сама в четырёхлетнем возрасте, пытаясь «поиграть, как папа», дорисовал на диске пальцем, смоченным в… в чём? В слюне? В варенье? Диск был объёмным, выпуклым, и его можно было крутить пальцем. Алиса машинально, повинуясь давней мышечной памяти, сделала это. Лёгкий шелест старой бумаги.
И её взгляд зацепился.
Цифры на нарисованном диске. Они должны были быть чёрными. Но они были… разными. Большинство — бледные, почти стёртые временем и прикосновениями. А несколько — четкие, тёмные, будто обведённые заново. Цифра 3. Цифра 8. Цифра 1 и 7. Они выделялись, как шрамы на бледной коже.
Сердце Алисы едва заметно ёкнуло. Она перевернула страницу. Номер страницы в углу — 17. Цифры «1» и «7» тоже были темнее, жирнее. Листанула дальше, почти не дыша. Страница 38. Тройка и восьмёрка — чёткие, яркие. Страница 81 — снова выделенные цифры.
Это был не случайный износ. Это была система.
Руки у неё похолодели. Она положила книгу на колени и уставилась на этот детский шифр. Кто? Зачем? Бабушка, помогавшая ей учить цифры? Нет, бабушка обводила бы все подряд, для практики. Мама? Мама подписывала книгу на первой странице: «Моей Алисе».
Оставался один человек. Человек, чьё имя было на визитке, лежавшей рядом. Человек, который «не справился с управлением». Человек с «золотыми горами» и «дутой империей». Отец.
Мысли неслись вихрем, холодным и острым.
- Он прятал информацию. Самый безопасный способ — на виду. В книге, которую читают ребёнку на ночь. Которую никто и никогда не станет искать.
Он знал, что может случиться что-то плохое. Знал и боялся. Он не просто разбился. Его… убрали? А авария была подстроена?
А я… я одна выжила. Может, потому что была маленькой и не понимала? Может, потому что эта книжка была со мной, и они её просмотрели?
Тревога, мучившая её все эти дни, обрела форму, имя и страшное, пугающее наполнение. Это была не паранойя. Это было предупреждение, оставленное много лет назад и только сейчас дошедшее до адресата.
Она осторожно собрала последовательность выделенных цифр, как их видела: 3, 8, 1, 7, 1, 7, 3, 8, 8, 1… Порядок имел значение. Это мог быть номер телефона. Код от сейфа. Пароль. Ключ.
Она сжала книгу в руках, прижимая к груди, как когда-то прижимала Мишку. Но если Мишка был символом любви и потери, то эта книга стала символом тайны и опасности. Отец не оставил ей наследства. Он оставил ей головоломку. И, возможно, угрозу. Предупреждение.
Она подняла глаза и посмотрела в тёмное окно. В нём отражалась она сама — бледная, с широко раскрытыми глазами — и уютный свет её комнаты. Но за стеклом теперь была не просто зимняя ночь. За стеклом лежало прошлое, которое не было мёртвым. Оно дремало. И она только что нечаянно толкнула его рукой.
Тишина в квартире стала иной. Она больше не была мирной. Она стала настороженной, выжидающей. Звонок в дверь, шаги на лестнице — всё теперь могло быть не случайностью. Алиса медленно поднялась, подошла к окну и задернула штору, отрезав свое отражение от темноты.
Она думала о Даниле, чья «любовь» была похожа на желание засунуть живую птицу в клетку. Она думала о Марке, чьё внимание было похоже на прицел снайпера. Они были видимыми угрозами. Но то, что шевелилось теперь в тенях её прошлого, было куда страшнее. Безликим, безголосым и знавшим какую-то тайну, за которую её родители заплатили жизнями.
Она спрятала книгу обратно в рюкзак, но не в дальний угол, а под свою подушку. Это уже не был просто артефакт. Это была карта минного поля, на которое она невольно ступила.
- Что ты хотел мне сказать, папа? — прошептала в тишину. И тишина не ответила. Она лишь стала ещё гуще, ещё тревожнее, наполненной гулом вопросов, на которые не было ответов. Но теперь был ключ. Маленький, бумажный, детский ключ к взрослой, страшной тайне. И Алиса понимала, что рано или поздно ей придётся повернуть его в замке. И она боялась, что за дверью окажется не сокровище, а та самая пропасть, в которую они упали много лет назад.