— Нет, Алёша, — выдохнула Анна, вытирая лицо. Её голос был хриплым от слёз, но твёрдым. — Хлеба мало. Нужно… нужно сделать гораздо больше. Можно я… можно я попробую помочь? По-настоящему?
Он посмотрел на мать. Светлана, обессиленная разговором, просто кивнула. Её глаза уже закрывались, лекарственная дремота накрывала её с головой.
— Хорошо, — согласился Алёша. Но в его голосе не было доверия. Была усталая покорность. Он принимал её помощь не как спасение, а как ещё одно событие в череде непонятных взрослых поступков.
Анна достала телефон. Сначала вызвала платную скорую — не государственную, а частную службу, специализирующуюся на паллиативной помощи. Пока ждала, она позвонила в круглосуточную аптеку, продиктовала список сильнейших обезболивающих, противорвотных, жаропонижающих — всё, что, по её смутным представлениям, могло понадобиться. Потом в службу доставки еды, заказала простую, но питательную пищу: куриный бульон, протёртые супы, йогурты.
Алёша наблюдал за этим молча, с тем же отстранённым видом. Когда приехала скорая — двое врачей с серьёзными лицами и большими сумками, — он насторожился, встав между ними и матерью.
— Они не в больницу? — спросил он у Анны, и в его голосе впервые зазвучал страх.
— Нет, милый, нет, — поспешила успокоить его Анна, опускаясь перед ним на колени. — Они просто посмотрят маму, сделают укол от боли. Чтобы ей стало легче. Обещаю, мы её никуда не увезём без тебя.
Он недоверчиво посмотрел на врачей, потом на Анну, и после долгой паузы отошёл в сторону, давая им подойти.
Осмотр был недолгим и мрачным. Врач, немолодая женщина с усталыми, но добрыми глазами, отозвала Анну в сторону, в самый дальний угол подвала.
— Рак, терминальная стадия, метастазы везде, — сказала она без предисловий, тихо и профессионально. — Боли адские. Кахексия, то есть крайнее истощение. Неделя, от силы две. Максимум, что мы можем — обеспечить достойный паллиатив. Снять боль, чтобы последние дни были не мучением. Но здесь… — она окинула взглядом подвал. — Здесь это невозможно. Нужен хотя бы минимальный уход, чистота, тепло.
— Я организую, — быстро сказала Анна. — Могу нанять сиделку. Привезти сюда обогреватель, постельное бельё, всё необходимое.
— Вы родственница? — спросила врач.
Анна покачала головой.
— Просто… случайный человек.
Врач взглянула на неё с новым интересом, с лёгким удивлением.
— Тогда вам нужно понимать: это бесперспективно. И дорого. И морально очень тяжело.
— Я понимаю, — твёрдо сказала Анна. — Сделайте, пожалуйста, что можете сейчас. Обезбольте её. А остальное… это моя проблема.
Врач кивнула, без лишних слов вернулась к Светлане, сделала инъекцию сильного анальгетика. Лицо больной женщины почти сразу разгладилось, дыхание стало ровнее, глубже. Она погрузилась не в забытье боли, а в настоящий, лекарственный сон.
— Ей нужно много пить, но маленькими глотками, — дала инструкции врач, собирая вещи. — Питание — только жидкое, если сможет глотать. И главное — не оставлять одну. Особенно ночью. И… мальчика. Ему нужна поддержка. Он в шоке, хотя и не показывает вида.
Анна кивала, запоминая. Когда врачи уехали, а курьер привёз лекарства и еду, в подвале воцарилась странная, непривычная тишина. Боль ушла. Пусть ненадолго. Алёша сидел возле матери, держа её руку в своих, и смотрел на её спокойное лицо с таким благоговением, будто видел чудо.
— Она… не стонет, — прошептал он, не отрывая взгляда.
— Лекарство помогает, — так же тихо ответила Анна, раскладывая покупки на чистой клеёнке, которую привезла с собой. — Будешь давать ей вот эти таблетки, когда проснётся и снова станет больно. По одной. И поить вот этим бульоном. По ложечке.
Он кивнул, внимательно слушая. Потом поднял на неё глаза.
— Зачем вы всё это делаете, тётя?
Вопрос застал её врасплох. Она хотела сказать «потому что должна», «потому что виновата». Но, глядя в его серьёзные глаза, поняла, что эти взрослые, сложные объяснения ему не нужны.
— Потому что так правильно, — сказала она просто. — Потому что когда человеку очень плохо, другие люди должны помогать. А я… я раньше об этом забывала.
Он смотрел на неё долго, словно проверяя на вшивость. Потом медленно кивнул.
— Мама говорила… что хорошие люди есть. Я не верил.
От этих слов у Анны снова сжалось сердце. «Я не верил». В восемь лет не верить в хороших людей…
— А теперь? — спросила она, боясь услышать ответ.
— Теперь… — он задумался, его пальцы теребили край одеяла. — Теперь я, наверное, поверю. Немного.
Это была её первая, крошечная победа. Не над обстоятельствами. Над тем ледяным недоверием, которое она сама же и посеяла.
Она провела с ними весь вечер. Организовала, насколько это было возможно, этот угол подвала: поставила переносной обогреватель, застелила матрасы чистым постельным бельём, разложила лекарства, еду, воду. Она не решалась уходить, пока Алёша не ляжет спать. Но он и не собирался. Он устроился на своём матрасе рядом с матерью, но глаза его бодрствовали, зорко следя за каждым её движением, за каждым вздохом Светланы.
— Я посижу с ней, тётя, — сказал он, когда Анна собралась уходить. — Вы идите. Вы устали.
Она хотела возразить, сказать, что останется, но поняла, что вторгается в их последнее, самое интимное пространство — пространство прощания, которое может длиться дни, а могут — часы. Она не имела права на это.
— Хорошо, — согласилась она. — Но я вернусь утром. Обещаю. Вот мой номер телефона. — Она написала его на обрывке бумаги от аптечной упаковки. — Если что-то случится, если маме станет очень плохо — звони. В любое время. Я приеду.
Он взял бумажку, аккуратно сложил её и спрятал в карман своей огромной куртки.
— Хорошо. Спокойной ночи, тётя Аня.
Он назвал её по имени. Сам. Без подсказки. Это было второе чудо этого страшного дня.
— Спокойной ночи, Алёша.
Она вышла из подвала, поднялась по скользким ступеням и вдохнула полной грудью холодный ночной воздух. Он был свежим, чистым, свободным от запаха смерти. Но она уже не чувствовала облегчения. Она чувствовала тяжесть. Страшную, давящую ответственность. И смутную, едва уловимую… цель.
Утром, на совещании, она не слышала половины из того, что говорили. Перед её глазами стояло лицо Светланы в момент покоя после укола. И глаза Алёши, в которых таял лёд недоверия. Она взяла отгул под предлогом острой болезни. Коллеги смотрели на неё с удивлением — Анна Соколова никогда не болела.
Она снова поехала на Заводскую. Привезла больше еды, тёплых одеял, нашла по объявлению и привезла с собой немолодую, молчаливую женщину-сиделку, Марию Ивановну, которая имела опыт ухода за онкологическими больными. Та, увидев обстановку, лишь тяжело вздохнула и, не задавая лишних вопросов, приступила к делу.
Светлана в тот день чувствовала себя чуть лучше. Боль была под контролем. Она даже смогла немного поговорить. Глаза её, хоть и мутные, смотрели на Анну с тихой, безмолвной благодарностью.
— Вы… его не бросите? — выдохнула она однажды, когда Алёша на минуту вышел за водой.
Анна, сидевшая рядом, сжала её холодную, почти невесомую руку.
— Не брошу. Обещаю. Я… я позабочусь о нём.
— Он… хороший мальчик, — шептала Светлана, и слёзы медленно потекли из её закрытых глаз. — Такой хороший… Не должен… так жить.
— Не должен, — твёрдо сказала Анна, вытирая её слёзы салфеткой. — И не будет. Я вам обещаю.
В этот момент она поняла, что её жизнь разделилась на «до» и «после» не в тот миг, когда она дала деньги, а в этот. Когда она взяла на себя обещание умирающей женщины. Обещание, которое было страшнее любого контракта, любого дедлайна. Потому что нарушить его означало бы стать хуже, чем она была в тот дождливый вечер. Оно означало бы окончательную смерть её собственной души.
И она смотрела на Алёшу, который с опаской, но уже без прежней пустоты в глазах, наблюдал за сиделкой, и знала — назад дороги нет. Она должна пройти этот путь до конца. Какой бы страшной ни была развязка.
Две недели, которые последовали, стали для Анны временем странного двоемирия. Она существовала на двух параллельных полюсах, и переход с одного на другой каждый раз ощущался как прыжок в ледяную воду.
Полюс первый: её мир. Офис, переговоры, презентации. Она пыталась втянуться в привычную колею, но всё валилось из рук. Она пропускала мимо уха важные детали, забывала созвоны, а на одном из совещаний, обсуждая бюджет нового ивента, её вдруг пронзила мысль: «На эти деньги можно было бы год содержать сиделку для Светланы и купить Алёше целый шкаф одежды». Она с трудом подавила приступ тошноты. Её ценности, выстроенные годами, дали крен, как корабль, наткнувшийся на айсберг.
Полюс второй: подвал. Мир, где время текло иначе — медленно, тягуче, отмеряемое не дедлайнами, а приступами боли, приёмом лекарств и редкими, драгоценными минутами, когда Светлана была в сознании и не страдала. Анна приезжала туда каждый день, иногда дважды. Привозила еду, лекарства, тёплые вещи. Платила молчаливой Марии Ивановне, которая стала ангелом-хранителем этого угла ада.
Алёша по-прежнему держался настороже, но лёд в его глазах таял с каждым днём. Он уже не отстранялся, когда Анна пыталась его покормить или помочь с уроками — старым, потрёпанным учебникам, которые она нашла в подвале в сумке. Он выполнял её просьбы молча, сосредоточенно, но иногда, когда она рассказывала что-то о себе, о городе, о книгах, которые он ещё не читал, в его взгляде вспыхивал проблеск детского любопытства. Он начал называть её «тётя Аня» без пауз, как само собой разумеющееся.
Но главное — он начал говорить. Не только отвечать на вопросы. Однажды вечером, когда Светлана спала под действием морфина, а Мария Ивановна вышла покурить, Алёша, сидя на своём матрасе и скручивая фантик от лекарства, вдруг сказал:
— Раньше мама печенье пекла. С изюмом. Дом пахнул… как в сказке.
Анна, разогревавшая на переносной плитке бульон, замерла.
— А ты помогал?
— Просеивал муку. И изюм мыл. Он должен быть чистый, а то песочек попадётся. — Он говорил тихо, глядя в одну точку, и в его голосе звучала такая тоска по тому, обычному, утраченному миру, что у Анны снова сжалось сердце. — А потом запах больницы появился. И больше не уходил.
Он замолчал, потом добавил, уже почти шёпотом:
— Я иногда… забываю, как пахнет просто дом. Не лекарствами. А… домом.
Анна не нашлась, что ответить. Она подошла, села рядом с ним на матрас и просто положила руку ему на плечо. Он не отстранился. Сидел, сгорбившись, маленький и беззащитный, и в его тишине было больше боли, чем в любых рыданиях.
Светлана угасала. Быстро. Каждый день она теряла крохи сил. Даже с сильными обезболивающими её всё чаще накрывали приступы, после которых она долго лежала без движения, только её глаза, полные муки и смирения, следили за сыном. Она почти не говорила, но её взгляд говорил за неё. Каждое утро, когда Анна приезжала, Светлана искала её глазами и, встретившись взглядом, едва заметно кивала. «Он здесь. Он жив. Спасибо». Это был их безмолвный диалог.
Анна поняла, что нужно действовать быстрее. Обещание, данное умирающей, было не только про «не бросить». Оно было про будущее Алёши. А его будущее упиралось в жёсткую, бездушную машину государственных органов.
Она начала с юридической консультации. Адвокат, сухая женщина в строгом костюме, выслушала историю, подняла брови.
— Вы не родственница. У вас нет никаких прав на этого ребёнка. После смерти матери он станет круглым сиротой. Его поместят в центр временного содержания, а затем — в детский дом. Если, конечно, не объявятся родственники, готовые взять опеку.
— Я готова взять опеку, — твёрдо сказала Анна.
Адвокат устало вздохнула.
— Госпожа Соколова, опека — это не благотворительность. Это огромная ответственность, проверки органами опеки, отчётность. И главное — для этого нужно согласие органов опеки. А они… они предпочтут передать ребёнка в государственное учреждение, чем незнакомой одинокой женщине, мотивы которой могут показаться… сомнительными.
— Какие сомнительные мотивы? Я хочу помочь!
— Желание помочь — это не юридический термин. У вас есть свой ребёнок? Опыт? Подходящие жилищные условия? Стабильный доход — да, с этим проблем нет. Но одной стабильности мало. Нужно доказать, что вы способны обеспечить ребёнку не только материальный, но и психологический комфорт. А у этого мальчика, судя по вашему рассказу, глубокая психологическая травма. Опека трижды подумает.
Анна вышла из кабинета адвоката с чувством, будто её бьют по голове тяжёлым мешком. Стена. Высокая, бюрократическая, непреодолимая стена. Она думала, что достаточно желания и денег. Оказалось, нет.
Тем временем в подвале наступил кризис. У Светланы начался отёк лёгких. Дышать стало невозможно без кислородной подушки, которую срочно привезла платная скорая. Шумное, клокочущее дыхание заполнило всё пространство. Алёша не отходил от матери ни на шаг. Он сидел, прижавшись к ней, и гладил её руку, шепча что-то на ухо. Его лицо было белым, как мел, но слёз не было. Он как будто весь сжался в тугой, молчаливый комок боли.
Мария Ивановна, отозвав Анну в сторону, сказала то, что все и так знали:
— Кончается. Часы, может, дни. Больше мы ничем не можем помочь. Только… быть рядом.
Анна кивнула. У неё пересохло во рту. Она подошла к ложу Светланы. Та была в сознании, её глаза, широко раскрытые от нехватки воздуха, метались по потолку. Увидев Анну, она задержала на ней взгляд и попыталась что-то сказать. Из её горла вырвался только хриплый, нечленораздельный звук.
— Не говорите, — быстро сказала Анна, опускаясь на колени рядом. — Я всё понимаю. Я здесь. Алёша здесь.
Она взяла её руку — лёгкую, как пёрышко, и горячую. Светлана слабо сжала её пальцы. Её взгляд стал умоляющим. Она перевела глаза на сына, потом снова на Анну. И снова сжала её пальцы.
«Обещай. Обещай ещё раз».
— Я обещаю, — прошептала Анна, и слёзы хлынули у неё градом. — Я не оставлю его. Я буду заботиться о нём. Как о своём. Клянусь вам.
Светлана закрыла глаза. По её исхудавшим щекам медленно поползли две слезинки. Она кивнула, едва заметно. И, казалось, вся её напряжённая, отчаянная борьба за каждую секунду рядом с сыном — закончилась. Она отпустила. Доверила. Теперь её тело просто доживало последние часы.
Анна провела в подвале всю ночь. Сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела, как Алёша, наконец сломленный усталостью, уснул, прикорнув у ног матери, держа её руку в своей. Мария Ивановна дремала в кресле, вздрагивала при каждом изменении в дыхании Светланы. Тусклый свет от обогревателя отбрасывал жутковатые тени на стены.
Под утро дыхание Светланы изменилось. Оно стало прерывистым, с длинными, страшными паузами. Мария Ивановна встала, подошла, проверила пульс. Взглянула на Анну и молча покачала головой.
Алёша, будто почувствовав что-то во сне, проснулся. Он сел, мгновенно протёр глаза, уставился на мать. Он понял. Не по словам, а по атмосфере, по тишине, которая вдруг стала густой и окончательной.
Он не закричал. Не заплакал. Он осторожно, как боялся разбудить, приложил свою щёку к её руке.
— Мама? — позвал он шёпотом. — Мамочка?
Ответа не было. Только последний, тихий выдох, больше похожий на облегчённый вздох.
Алёша замер. Он смотрел на её лицо, которое внезапно разгладилось, утратив все следы боли, став просто лицом очень уставшей, очень мирно спящей женщины. Он долго смотрел. Потом медленно поднял голову и посмотрел на Анну. Его глаза были сухими. И пустыми. Снова пустыми. Но теперь это была пустота не отчаяния, а шока. Абсолютного, всепоглощающего шока, когда чувства отключаются, чтобы не убить сразу.
— Она… уснула? — спросил он голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.
Анна, рыдая в голос, не могла ответить. Она только кивнула, закрывая лицо руками.
Он наблюдал за её рыданиями с тем же отстранённым, непонимающим видом. Потом встал, подошёл к своему матрасу, достал из-под подушки что-то завёрнутое в тряпочку. Развернул. Там лежали засохшие, почти чёрные корки хлеба. Его неприкосновенный запас.
Он взял одну корку, вернулся к матери, положил её ей на грудь, поверх одеяла.
— На… чтобы не голодная была, — прошептал он и отступил на шаг.
Этот простой, детский, страшный в своей наивности жест переполнил чашу терпения Анны. Она вскочила, подбежала к нему и обхватила его, прижала к себе, к своей дрожащей от рыданий груди. Он не сопротивлялся. Он стоял, застывший, не обнимая её в ответ, просто позволяя ей это делать.
— Прости, прости, милый, прости… — шептала она, целуя его всклокоченные волосы. — Всё будет хорошо. Я с тобой. Я с тобой теперь всегда.
Он не ответил. Он просто стоял, маленький и безжизненный, как кукла. Его мир, и без того крошечный, состоявший из больной матери и подвала, рухнул окончательно. И он не знал, что делать в этих обломках.
Вызов скорой, полиции, службы по делам несовершеннолетних — всё это прошло как в тумане. Анна, собрав остатки воли, взяла на себя всё общение. Она показала документы, объяснила ситуацию. Социальный работник, молодая девушка с безразличным лицом, составила акт.
— Мальчик направляется в Центр временного содержания несовершеннолетних, — сказала она, даже не глядя на Алёшу, который сидел на своём матрасе, уставившись в пол.
— Нет! — резко сказала Анна. — Я беру на себя ответственность. Я оформляю опеку.
Соцработница наконец-то посмотрела на неё с лёгким удивлением.
— Это не так быстро решается. Нужны проверки, заключения. А ребёнку нужно место сейчас. Правила.
— Он едет со мной, — заявила Анна, и в её голосе зазвучали стальные нотки, знакомые всем её подчинённым. — Я — гражданка, вменяемая, с постоянным доходом и жильём. Я беру его под свою личную ответственность до решения вопроса об опеке. Если нужно — пишите расписку, вызывайте на комиссию хоть завтра. Но он не поедет сегодня ни в какой приют.
Её тон и уверенность подействовали. Девушка переглянулась с полицейским, пожала плечами.
— Ладно. Распишитесь здесь. Но завтра с утра — в отдел опеки по месту жительства. И ребёнка с собой. Иначе будем искать принудительно.
Продолжение истории НИЖЕ!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)