Дождь не просто шёл. Он вгрызался в город стальными иглами, стучал по зонтикам прохожих невидимым, неистовым барабаном, превращал вечерние огни в расплывчатые, грязные пятна акварели. Анна стояла под козырьком своего бизнес-центра, и каждый удар капли по её дорогому зонту от итальянского дизайнера отдавался в висках тупой, навязчивой болью. «Совсем стёкла выбило», — подумала она с привычным раздражением, закутываясь плотнее в кашемировое пальто цвета мокрого асфальта. Идеально для такого вечера.
Только что закончился корпоратив по поводу успешного запуска нового бренда эко-косметики. Три часа фальшивых улыбок, воздушных поцелуев в щёку, разговоров о трендах и прибылях. Три часа, когда она, Анна Соколова, топ-менеджер агентства мероприятий «Вектор», была блестящей, неуязвимой, идеальной. А теперь — только свинцовая усталость за каждым ребром, тошнотворный привкус дорогого шампанского во рту и это проклятое нытьё в висках. Её мир был выверен до миллиметра: квартира в элитном доме с панорамными окнами, машина в подземном паркинге, гардероб, собранный по сезонным коллекциям, и душа, аккуратно упакованная в несколько защитных слоёв цинизма и расчёта. Она дышала не воздухом, а запахом успеха — дорогой кожей, древесными нотами парфюма и холодным металлом безналичных расчётов.
До дома — пять минут неспешным шагом. Она всегда шла пешком, чтобы проветрить голову и окончательно стряхнуть с себя налипшую суету дня. Вот только сегодня идти не хотелось категорически. Каждая клеточка тела вопила о тишине, одиночестве и горячем душе.
Она уже было потянулась к телефону, чтобы вызвать такси, но передумала. «Слабак», — мысленно бросила она себе выговор. Пять минут. Всего пять минут под этим ледяным душем. Выдержать нельзя сломаться.
Твёрдо кивнув самой себе, Анна нажала кнопку на брелоке, глухо щёлкнул замок её чёрного внедорожника. Она откроет дверь, сядет в тёплый, пахнущий кожей салон, и этот кошмарный вечер останется за бортом. Ещё один день прожит, ещё один чек поставлен в графе «успех».
Она занесла ногу, уже почти чувствуя под пальцами удобную педаль, как из густой тени высокой арки, ведущей во внутренний двор соседнего старого дома, выскользнула маленькая, тёмная фигурка.
Фигурка замерла в трёх шагах, словно боясь приблизиться. Анна замедлила движение, краем глаза отметив нечто маленькое, оборванное. «Попрошайка», — мгновенно и безошибочно сработал в голове ярлык. Раздражение, горячее и едкое, подкатило к горлу. Идеальный финал идеального дня.
— Тетенька…
Голосок был таким тихим, что его почти заглушал шум дождя. Но он был таким… пронзительным. Не писклявым, не натренированно-жалостливым. Просто тихим. И от этого — ледяным и цепким, как коготь.
Анна замерла, всё ещё держась за ручку двери. Она медленно, очень медленно повернула голову.
Перед ней стоял мальчик. Лет семи, может, восьми. Сложно было понять — его лицо было странно вытянутым, осунувшимся, недетским. На нём была куртка — когда-то, наверное, синяя, а теперь грязно-серого неопределённого цвета, на несколько размеров больше. Рукава засучены, но всё равно болтались, как на пугале. Джинсы, короткие и рваные на коленях. И кеды. Летние, промокшие насквозь, с отклеенной подошвой на правой ноге. В его синеющих от холода пальцах он сжимал пустой, смятый полиэтиленовый пакет из дешёвого магазина.
Но всё это Анна заметила потом. Потом. Сначала она увидела только его лицо. Бледное, почти прозрачное, с синевой под огромными, неестественно яркими глазами. И сами глаза…
— Тетенька… — повторил мальчик, сделав крошечный, неуверенный шаг вперёд. Свет от фары машины упал на него прямо, выхватив из мрака каждую деталь: грязь на щеках, всклокоченные тёмные волосы, прилипшие ко лбу, шелушащиеся губы. — Дайте хлебушка… Пожалуйста…
Анна не нашлась, что сказать. Её мозг, обычно работавший со скоростью процессора, вдруг завис. Она просто смотрела.
— Мама дома… — мальчик продолжил, и его голос дрогнул, но не заплакал. Он говорил ровно, монотонно, словно заученную мантру, от которой уже не ждёшь результата. — Она лежит. Не встаёт. Голодная. Тяжело болеет. Очень тяжело… Пожалуйста, тетенька, хоть кусочек…
В этот момент он поднял на неё глаза. Полностью. И Анна увидела.
Это не были глаза ребёнка. В них не было любопытства, озорства, даже страха перед незнакомой тётенькой на дорогой машине. В этих серых, не по-детски огромных глазах не было ничего. Вернее, было. Была бездна. Глубокая, холодная, бездонная пустота абсолютного отчаяния. Отчаяния, которое уже даже не надеется на чудо. Оно просто существует. Как факт. Как погода. Как этот вечный дождь. В этих глазах не отражался её внедорожник, не отражались огни города. В них отражалась только чёрная, голодная дыра, в которую провалилась вся его маленькая жизнь.
Что-то внутри Анны дрогнуло. Старый, забытый, заржавевший механизм, который она считала давно разобранным на запчасти — совесть, жалость, просто человечность — скрипнул и попытался провернуться. Ей вдруг, дико и нелепо, захотелось плакать. Прямо здесь, под дождём, глядя в эти глаза.
Но тут же, как щит, поднялся её главный защитник — цинизм. Жестокий, отточенный, спасавший её годы от любых проявлений слабости. Он зашептал на ухо знакомые, успокаивающие слова: «Актёр. Профессионал. Их учат смотреть именно так. У него где-нибудь за углом пьяная мамаша ждёт добычи. Хлебушка… Да они на хлеб плевать хотели, им бы на палёнку сколотить».
— Хлебушка? — её собственный голос прозвучал резко, неестественно громко и фальшиво даже для её собственных ушей. Она усмехнулась, и эта усмешка скривила её губы в неприятную, чужую гримасу. — А что, мама пельмени с кетчупом не заказала? Или супчика? На хлебе далеко не уедешь.
Она произнесла это. Произнесла эти мерзкие, плоские слова, глядя в лицо, на котором и так не осталось ничего детского. Она ждала, что мальчик смутится, опустит глаза, убежит. Ждала, что он выдаст себя — нахмурится, огрызнётся, заплачет от обиды.
Он не сделал ничего из этого.
Он просто продолжал смотреть на неё. И в его бездонном взгляде что-то медленно, неумолимо менялось. Отчаяние не исчезало. Оно… кристаллизовалось. Покрывалось тончайшей, невидимой глазу корочкой льда. И сквозь этот лёд проглядывало новое чувство. Не ненависть. Не злость. Холодное, безмолвное, окончательное понимание. Понимание того, что здесь, у этой блестящей машины, от этой пахнущей дорогим парфюмом женщины в идеальном пальто, помощи не будет. Никогда. Что мир разделён на «до» и «после», и он только что пересёк невидимую черту «после», где надежды больше нет места.
Он даже не обиделся. Он принял это как данность.
— Она… — его голос стал ещё тише, хриплее. Он говорил, казалось, уже не ей, а в пустоту, самому себе, пытаясь объяснить непонятное. — Она есть не может почти. Только хлеб в молоке размачиваю… Чтоб глотать могла. Больно ей…
Последние слова прозвучали как выдох, полный такой безысходной нежности и боли, что у Анны перехватило дыхание. «Хлеб в молоке». Простое, бытовое, страшное своей простотой сочетание. Её собственная мама когда-то, давным-давно, размачивала ей в молоке печенье, когда у неё болело горло. Ритуал заботы, любви, тепла. А здесь… здесь это было ритуалом отчаяния. Последним способом продлить агонию.
Приступ раздражения накрыл её с новой силой. Но теперь это была злость на себя. На свою беспомощность. На эту дурацкую ситуацию. Зачем он ей всё это говорит? Зачем втягивает в свой кошмар? У неё своя жизнь, свои проблемы, свой выстраданный успех!
— Ладно, ладно! — почти выкрикнула она, отчаянно желая поскорее закончить этот невыносимый разговор. Она сунула руку в карман пальто, нащупала не кошелёк, а смятую, ещё тёплую от руки купюру — пятьсот рублей, которые ей дали на чай официанты на корпоративе. — На! На тебе! Купи себе и маме… чего там нужно!
Она резко протянула деньги, сунув их в тот самый мятый пакет, даже не коснувшись его окоченевших пальцев. Действовала быстро, грубо, словно совершала что-то постыдное.
Мальчик посмотрел на смятую зелёную бумажку в пакете, потом медленно, очень медленно поднял глаза на неё снова. На его лице не появилось ни радости, ни облегчения. Оно оставалось каменным. Безжизненным.
— Спасибо, тетенька, — произнёс он абсолютно бесцветным, монотонным голосом. Без интонации. Без чувств. Просто констатация факта.
Он развернулся и поплёлся обратно, в чёрный провал арки. Не побежал. Не засеменил. Он шёл медленно, странно, покачиваясь, как очень старый, очень уставший человек. Его тень на мгновение мелькнула на мокрой стене и растворилась в темноте.
Анна стояла, словно парализованная, всё ещё сжимая в руке брелок. Дождь хлестал ей в лицо, но она не чувствовала его. В ушах стоял оглушительный звон. Она быстро, почти упав, швырнула себя в салон машины, захлопнула дверь. Тишина. Тепло. Запах кожи.
— Чёртов попрошайка, — хрипло выдавила она из себя, проворачивая ключ зажигания. Двигатель заурчал тихим, мощным рыком. — Испортил всё настроение. На хлеб… Конечно, на хлеб. На палёную водку, скорее.
Она вырулила на пустынную от дождя улицу, давила на газ, стараясь выбросить из головы бледное лицо и эти глаза. Но они преследовали её. Как проклятие. Они отражались в тёмном лобовом стекле, в блестящей панели приборов. «Хлеб в молоке». «Больно ей».
— Прекрати! — крикнула она вслух в салоне. Её голос прозвучал одиноко и безумно.
Дом. Её крепость. Высокий потолок, панорамные окна с видом на ночной город, дорогой лаконичный интерьер в серых и бежевых тонах. Здесь всё дышало спокойствием, порядком, контролем. Она сбросила промокшее пальто на диван, прошла на кухню, чтобы налить себе вина. Руки дрожали.
Она открыла холодильник. Он ломился от еды. Йогурты, сыры, фрукты, готовые салаты в контейнерах. В хлебнице лежала половинка французской булки, купленной утром в дорогой пекарне. Ароматный, с хрустящей корочкой.
Анна взяла булку. Она была ещё мягкой, тёплой на ощупь. Она сжала её в руке.
И вдруг её всю затрясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь, идущая из самого центра, из того самого места, где только что скрипнул старый ржавый механизм. По щекам потекли слёзы. Горячие, солёные, бесшумные.
Она стояла посреди своей идеальной, стерильной кухни, сжимая в руке хлеб, который стоило просто положить в тот пакет. И рыдала. Рыдала от стыда, от ярости на себя, от беспомощности, от внезапно нахлынувшего и абсолютно непонятного горя. Горя по чужой, незнакомой больной женщине и её мальчику с глазами старика.
«Всего лишь хлеба, — шептали её губы, повторяя как заклинание. — Просто кусок хлеба».
Но она-то теперь понимала. Это был не просто хлеб. Это был мост. Мост между её миром стекла, стали и равнодушия — и тем, другим миром, где дети просят не игрушки, а еду для умирающих матерей. И она этот мост не просто не построила. Она плюнула с того берега в лицо тому, кто пытался по нему перейти.
Она опустилась на пол, прислонившись спиной к холодному фасаду кухонного гарнитура, и, прижав булку к груди, как единственную опору, плакала до тех пор, пока не осталось ни сил, ни слёз. А за окном, отражаясь в стёклах небоскрёбов, бесконечно стучал по городу тот самый, ледяной, беспощадный дождь.
***
Следующие два дня прошли в каком-то белом, гулом шуме. Анна функционировала на автопилоте: встречи, презентации, переговоры. Она говорила, улыбалась, кивала, делала пометки в блокноте. Но её сознание было где-то там, в ледяном водовороте под аркой, в пустых глазах мальчика и в её собственных словах: «А супчика не хочет?».
Они звенели в её голове, как набат, повторяясь снова и снова, каждый раз заставляя внутренне содрогнуться от стыда. Она ловила на себе взгляды коллег — казалось ли им, что она не в себе? Нет. Маска держалась прочно. Она была Анна Соколова, она умела держать удар. Но изнутри эта маска медленно съеживалась, трескалась, как плохо натянутая кожа.
Вечером второго дня она не выдержала. Нельзя было так жить. Нужно было либо найти этого мальчика и исправить, либо окончательно выкинуть историю из головы, запереть её в дальнем чулане памяти. Первое казалось невозможным, второе — уже не работало.
Она надела тёмный, неброский пуховик и простые джинсы, намеренно оставив дома дизайнерскую сумку. Выглядела, как обычная горожанка. Так ей было легче. Она пришла к тому самому месту, к арке возле её офиса.
Мальчика не было. Под проливным, уже привычным дождём арка была пуста. Только мокрые стены, запах сырости и какая-то гниющая картонка в углу. Анна почувствовала странное разочарование, смешанное с облегчением. Может, он ушёл? Может, та купюра… она же дала ему пятьсот рублей. На них можно купить еды. Может, всё не так страшно?
Она обошла арку, заглянула во двор старого дома. Там была детская площадка, разбитая и ржавая, и несколько скамеек. Никого. Тишина.
— Ищете кого? — хриплый голос заставил её вздрогнуть.
Из будки у ворот, больше похожей на сарайчик, вышел дворник, пожилой мужчина в пропитанном влагой ватнике. Он смотрел на неё с немым укором, словно она нарушила тишину его владений.
— Я… мальчика. Лет семи. В большой куртке. Здесь просил… — Анна запнулась, чувствуя, как горят щёки.
Дворник хмыкнул, вытер ладонью нос.
— Бродяжничают. Их тут, по подвалам, шляется много. Соцслужбы бы их… — он махнул рукой, закончив мысль универсальным жестом, означавшим «все они тут такие, и всем на них наплевать». — А вам чего? Жалко стало? Дадут вам, милая, по шее, эти оборванцы. У них матери-то не болеют, они в подъездах бухают. А дети — попрошайничают. Система.
Анна слушала его и чувствовала, как её начальная надежда тает, сменяясь холодной яростью. Не на него. На себя. На этот его спокойный, бытовой цинизм, который был таким родным, таким знакомым. Это же она так думала два дня назад.
— Он просил хлеба для больной матери, — тихо, но чётко сказала она.
Дворник усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.
— Все они так говорят. «Мама болеет, папа в тюрьме». Сказки. Не ведитесь.
Он развернулся и пошёл к своей будке, закончив разговор. Анна осталась одна. Дождь усиливался. Она уже собралась уходить, когда её взгляд упал на землю у самого основания арки, в том месте, где стоял мальчик. Там, в грязи, лежало что-то зелёное.
Сердце ёкнуло. Она подошла ближе, наклонилась.
Это была купюра. Смятая, промокшая насквозь, испачканная в чём-то тёмном. Пятьсот рублей. Та самая.
Она подняла её. Бумага была холодной и мокрой, как лёд. Но это было не просто ощущение сырости. От неё словно веяло холодом. Особым, пронизывающим холодом пустоты, отчаяния, отвергнутой милостыни. Анна сжала её в кулаке, и странное ощущение пробежало по коже — будто она взяла в руку не бумажку, а кусок льда из той самой бездны, что была в глазах мальчика.
«Он её выбросил, — пронеслось в голове. — Не взял. Выбросил».
Это было хуже, чем если бы он потратил её на водку. Это был акт немого, абсолютного презрения. Не к деньгам. К ней. К её жалкой попытке откупиться, отгородиться. Он предпочёл голод и холод её деньгам. Её милостыне. Потому что милостыня — это было последнее, что у него оставалось, и он отказался и от неё.
Анна медленно пошла домой, сжимая в кармане мокрый, холодный комок бумаги. Всё её тело было напряжено до дрожи.
Дома она бросила купюру на прихожую тумбу, как преступник бросает улику. Но избавиться от неё было не так просто.
Вечером, когда она села за ноутбук дописывать отчёт, ей вдруг ударил в нос странный запах. Сладковатый, лекарственный, но с едкой, неприятной нотой. Запах дешёвых больниц, старости и отчаяния. Анна втянула носом воздух — пахло откуда-то справа. От тумбы в прихожей.
Она встала, подошла. Запах действительно исходил от смятой пятисотрублёвки. Он был не сильным, но настойчивым, въедливым. Она взяла купюру, поднесла к лицу — да, это был именно он. Анна резко отбросила деньги в дальний угол тумбы и открыла окно, чтобы проветрить. Запах постепенно выветрился. Но ощущение липкой, неприятной грязи осталось.
Ночью ей приснился сон. Она снова стояла под дождём, а мальчик смотрел на неё. Но на этот раз он не говорил. Он просто стоял и молча протягивал пустой полиэтиленовый пакет. И пакет был бесконечно глубоким, как чёрная дыра. Анна пыталась что-то крикнуть, что-то объяснить, но звук не выходил. А мальчик смотрел на неё своими бездонными глазами, и в них медленно, как в двух зеркалах, гас свет. Совсем.
Она проснулась в холодном поту, сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно. Но что-то было не так. Она почувствовала это кожей. Лёжа неподвижно, она уставилась в потолок. И вдруг — щелчок. И свет на бра у её кровати погас. Сам по себе. Анна замерла. Спустя минуту свет так же внезапно зажёгся. Затем снова выключился. И снова зажёгся. Мерцание было неровным, пугающим.
«Скачок напряжения», — попыталась убедить себя Анна, садясь на кровати. Она потянулась к выключателю, чтобы полностью выключить свет, но в тот же миг свет во всей квартире погас окончательно. Наступила кромешная тьма. За окном горели огни города — значит, проблема была только у неё.
Она нащупала в темноте телефон, включила фонарик. С дрожащими руками позвонила в управляющую компанию. Дежурный, сонный голос пообещал разобраться утром. Электричество вернулось само через полчаса. Ярко, как ни в чём не бывало. Анна всю ночь не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шороху.
Утром пришёл электрик из ЖЭКа. Проверил щиток, розетки.
— Всё в порядке, гражданка. Контакты все целы. Наверное, где-то на линии скачок был.
— Но мерцало… только у меня в комнате.
— Не может такого быть, — покачал головой электрик. — У вас тут отдельная линия. Вся квартира должна была гаснуть. Наверное, вам померещилось. Устали, наверное.
Он ушёл. Анна осталась одна со своим «померщилось».
На следующий день случилось другое. Она открыла кран на кухне, чтобы набрать воды в чайник. Первые секунды текла обычная вода. А потом… из крана хлынула ржавая, густая, коричневая жижа. Анна отпрянула с криком. Вода била струёй, оставляя на белой раковине грязные, ржавые потеки. Она перекрыла кран, открутила аэратор — там было чисто. Открыла снова — вода снова была чистой, как слеза. Никакой ржавчины.
Она позвонила в управляющую компанию снова. Снова пришёл сантехник. Снова развёл руками.
— Трубы новые. У вас соседи не ремонт делают? Может, где ударили по стояку.
— Нет, — прошептала Анна. — Никто не делал.
— Ну… — сантехник пожал плечами. — Не знаю, что вам сказать. Больше не повторялось? Значит, случайность.
Но случайности учащались. В идеально чистую, натёртую до блеска дверцу духового шкафа кто-то, казалось, дышал, оставляя мутный, быстро исчезающий след. На зеркале в ванной, когда она вытирала его после душа, проступал лёгкий, детский отпечаток ладони. Только в одном месте. Прямо на уровне её груди. Она в ужасе стирала его, но через некоторое время он появлялся снова. Не всегда. Но появлялся.
Анна поняла. Это были не галлюцинации. Это было не «померщилось». Это было напоминание. Тихое, настойчивое, леденящее душу. Оно исходило не откуда-то извне. Оно исходило от той самой, смятой, проклятой купюры, которая лежала в прихожей, словно трофей её бесчеловечности. Оно исходило от его глаз. От того немого укора, который она увидела в них в последний миг.
Однажды вечером, доведённая до предела, она схватила купюру, собираясь разорвать её и выбросить в мусоропровод. Но в тот миг, когда её пальцы сомкнулись на бумаге, в квартире раздался звук. Тихий-тихий детский плач. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Он был прямо здесь, в воздухе. Анна закричала, выпустила деньги из рук. Плач прекратился.
Она опустилась на пол в прихожей, обхватив голову руками. Слёз уже не было. Был только леденящий, животный страх и полное понимание.
Это не кончится. Нельзя просто так отмахнуться. Нельзя откупиться. Она должна была найти его. Должна была посмотреть в эти глаза снова. И на этот раз — не отвернуться.
Она подняла голову. Купюра лежала на паркете, зелёное пятно на светлом дереве. Анна медленно протянула руку, подобрала её. Теперь она была просто бумажкой. Холодной, мятой, но безмолвной.
Она положила её обратно на тумбу. Теперь это был не символ её позора, а пропуск. Пропуск в тот мир, куда она так боялась заглянуть. Ключ, который она сама выбросила, и который теперь, промокший и грязный, вернулся к ней, требуя оплаты по чеку.
«Хорошо, — прошептала она в тишину пустой квартиры, глядя на зелёный бумажный комок. — Хорошо. Я нашла тебя. Теперь найду его».
И впервые за эти дни в её душе, рядом со страхом и стыдом, шевельнулось что-то твёрдое. Решимость. Страшная, болезненная, но решимость. Она должна была это сделать. Не для него. Для себя. Чтобы эти глаза наконец перестали преследовать её. Чтобы мерцающий свет и ржавая вода остались в прошлом.
Чтобы снова, хотя бы на мгновение, почувствовать себя человеком, а не гладкой, холодной, стеклянной стеной, в которую кто-то смотрит с другой стороны, полный немого отчаяния.
Продолжение истории здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)