«Только бы из односельчан не узнал никто, чем моя жена занимается. Разговоры сразу пойдут. Стыд-то какой», — думал Еким, и мысль эта грызла его изнутри.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aXOn9OZLIC5zSsJu
Весенний дождь барабанил по крышам покосившихся домов рабочей слободки, превращая немощёные улицы в потоки грязи. Еким, стоя у окна съёмной квартиры в двухэтажном деревянном доме, смотрел, как вода стекает по мутному стеклу. Его грубые, покрытые мозолями и шрамами руки с силой облокотились на подоконник.
Зато этот «стыд» приносил хоть какой-то доход. Пение Маши мало кого оставляло равнодушным. Её голос, чистый и сильный, с лёгкой, берущей за душу грудной хрипотцой, плыл летними вечерами над открытой эстрадой городского сада «Эрмитаж». Богатая публика, развалившись в плетёных креслах, благосклонно аплодировала и благодарила талантливую певицу звонкими серебряными монетами, которые управляющий садом, щеголеватый господин в синем сюртуке, торжественно вручал ей в конце вечера в маленьком бархатном мешочке.
Вырваться из деревни и выступать на сцене было мечтой Маши с детских лет – с той самой поры, как она впервые вступила на сцену в барском доме. Однако городская жизнь оказалась не сахаром.
Маша всегда пела — за работой, у детской колыбели. Её пение собирало во дворе всех соседок. Одна из них, жена мелкого чиновника, как-то сказала: «Машенька, да у тебя голос, как у соловья! В городском саду певицы отвратительно поют, но им деньги платят».
Маша сначала отмахнулась, но мысль запала в душу. Она долго вынашивала её, боясь сказать Екиму. Когда же, собравшись с духом, выложила, Еким взорвался: «Что?! Жена моя перед чужими мужиками петь будет, да на сцене кривляться? Да я сквозь землю провалюсь от стыда!» Но вид исхудавших детей, пустого котла и долгов за квартиру заставил его стиснуть зубы и кивнуть:
- Ладно. Попробуй. Но чтобы никто из наших, деревенских, не узнал. Даёшь слово?
- Ох, Екимушка, да кто ж из деревенских в городской сад пойдёт, чтобы песни послушать? Наши, деревенские, как и мы с тобой, едва концы с концами сводят, не до песен им, не до прогулок по саду.
- Пой! – махнул рукой Еким.
Так началось. Семья по капле выбиралась из нищеты. Жили, по-прежнему, небогато, носили хоть и поношенную, но чистую и аккуратно залатанную одежду, однако уже не голодали. Появилась возможность перебраться из крохотной комнатушки и снимать две светлые комнаты для семьи. Для восьмерых детей, ютившихся буквально друг у друга на головах, — это было целое царство.
Пролетело сытое, относительно спокойное лето. Листья на липах в саду пожелтели. Со дня на день должна была прекратить работу открытая эстрада, а значит, Маша лишалась своего заработка. В семье снова запахло предвкушением бедности.
Но судьба вновь оказалась благосклонна к Маше. Владелец увеселительного сада, отставной полковник Шишкин, человек предприимчивый и алчный до денег, не раз слышал от множества состоятельных посетителей — местных купцов, чиновников, даже парочки помещиков, заехавших в город по делам, — что они приходят в его сад исключительно ради того, чтобы послушать, как поёт «эта мещанка-соловей».
Терять такую приманку для толстосумов полковник не желал. Было решено соорудить небольшую, но уютную музыкальную сцену в зимнем ресторане при саде — специально для Маши. Ей предложили контракт на весь осенне-зимний сезон.
Маша была на седьмом небе от счастья. В её жизни, полной тягот и лишений, появился лучик признания, творчества, красоты. Она и предположить не могла, что спустя два года в этом самом ресторане произойдёт встреча, которая перевернёт всё с ног на голову.
Ах, Машина судьба! Она то подкидывала её вверх, к самым небесам надежды, то швыряла наземь, в грязь отчаяния. После устройства Маши в ресторан дела семьи пошли в гору, очень даже неплохо.
Екиму, человеку гордому и упорному, совесть не позволяла зарабатывать меньше жены. Он, скрипя сердце, ушёл с ткацкой фабрики, где уже считался опытным мастеровым, и устроился на только что открывшийся вагоностроительный завод. Там платили вдвое больше.
Екима ожидал адский, каторжный труд. Литейные цеха, где стоял невыносимый жар и воздух был пропитан гарью и угольной пылью; кузницы, где оглушительный звон молотов не умолкал ни на минуту; слесарные мастерские, где нужно было ворочать тяжеленные стальные заготовки. Но разве можно было его, бывшего крепостного, знавшего и барщину, и побои, и настоящий голод, испугать одной только физической работой? Он был крепок, как дуб, и вынослив, как лошадь.
Еким трудился, не щадя живота своего, работая порой по четырнадцать, а то и шестнадцать часов в сутки, особенно когда были срочные казённые заказы. Его богатырская сила и сноровка быстро стали легендой в цеху. Не каждый рабочий мог в одиночку удержать огромную балку или целый день без перерыва орудовать тяжеленным кузнечным молотом.
Семья окончательно выкарабкалась из нужды. На столе появились не только щи да каша, но и мясо по воскресеньям, и даже сахар к чаю. Дети начали прибавлять в весе, щёки у них порозовели.
Дни тянулись один за другим, размеренно и привычно. Детишки подрастали. Особым счастьем для них были именины. А праздновались они в большой семье часто — восемь ребятишек как-никак. Независимо от того, кто был виновником торжества, сладкими подарками, купленными на сэкономленные гроши, одаривались все.
Маша пекла пирог с капустой или с вареньем, варила кисель, доставала из заветного сундучка праздничную скатерть. Барского размаха, конечно, не было, но после пережитой голодной зимы те скромные блюда, что стояли на столе, казались детям величайшим пиршеством.
Но одна тень омрачала это благополучие. Еким был по-прежнему категорически против того, чтобы Маша пела в ресторане.
- Как цыганка! – злился он. – Ох, если узнает кто… ох, если узнает…
Её оправдания, что она поёт только для благородной публики, под аккомпанемент рояля, а не в дешёвом кабаке под гитару, его не убеждали.
- Ресторан, может, даже хуже, — не переставал ворчать он. — Мужики там с деньгами да с вином… Не место тебе там, Маша.
Машу же сцена манила неодолимо. Аплодисменты, внимание, тот миг тишины перед первой нотой, когда весь зал замирал в ожидании, — всё это погружало её в волшебный, иной мир, где не было ни бедности, ни усталости, ни вечного страха за завтрашний день.
Еким не мог не замечать, как горят её синие глаза, как озаряется лицо, когда она, вернувшись домой за полночь, вполголоса, чтобы не разбудить детей, рассказывала ему о новом романсе, о том, как её слушали сегодня. В её рассказах звучала такая искренняя, детская радость, что сердце его сжималось. Любящий муж, как обычно, уступил жене, хоть и с тяжёлым предчувствием на душе. Маша продолжила петь.
Беда пришла в их семью внезапно, в ясный и морозный декабрьский день. Впрочем, разве кто-то ждёт прихода беды?
На заводе случилась авария. Лопнула цепь подъёмного крана, и многотонная стальная поковка рухнула вниз. Еким, стоявший ближе всех, не успел отскочить. Страшный удар, хруст костей, кромешная тьма…
Он очнулся уже в палате госпиталя. Чудом остался жив, но его левая нога была раздроблена ниже колена. Врачи только развели руками, не имея возможности чем-то помочь — ногу пришлось ампутировать. Отныне Еким мог передвигаться только на костылях, да и то с невероятным трудом. Костыли, к слову, он, вернувшись из госпиталя, выстругал себе сам, из крепкого дубового сука, — работа столяра была ему знакома с юности.
Естественно, ни о каких выплатах от завода или компенсациях речи не шло. Рабочий был «вольнонаёмным» и сам отвечал за свою жизнь и здоровье.
Инвалид. Калека. Обуза для семьи. Эти мысли не давали Екиму покоя ни днём, ни ночью. Фантомные боли мучили его нещадно. Он рвал на себе волосы от бессильной ярости, разбивал в кровь кулаки о стену, однажды даже попытался наложить на себя руки, повесившись во дворе за сараем. Но Маша, чутко спавшая в последнее время, словно почуяла неладное, выскочила во двор и перерезала верёвку висевшим на стене сарая серпом.
— Не отчаивайся, милый, мы справимся, — шептала она, обнимая его трясущееся тело и гладя его короткие, жёсткие волосы. — Мы всегда справлялись. Сколько всего пережили… И голод, и холод, и барский гнев. Господь милостив, мы выдюжим.
— Я не могу, Маша… Не могу быть приживальщиком, дармоедом, на твоей шее сидеть, детей наших объедать. Мне же крошка хлеба в горло не лезет, я знаю, что не заработал я на неё! — стонал он, и слёзы, которых он стыдился пуще огня, катились по его обветренным щекам.
— Ты почему сложил руки? Руки! — воскликнула Маша, схватив его огромные, могучие ладони. — Они же у тебя целы! Они работают, как прежде! Помнишь, в деревне ты всем сапоги чинил? Ты мастер, Еким! Ты можешь шить и чинить обувь здесь, дома. А ребятишки будут бегать, принимать заказы да готовое по лавкам и торговым рядам разносить. Мы своё маленькое дело заведём! Да-да, я ещё объявления могу написать, что мастер-обувщик шьёт обувь, я же грамоту знаю! А детишки сбегают, расклеят объявления по столбам. У тебя будет работа, Еким, будет. Не кручинься ты раньше времени.
Эта поддержка, эта вера в него вернули Екима к жизни. В его потухших глазах вновь вспыхнула искра. Он принялся за дело. Старший из сыновей с помощью Маши, притащил из сарая старый верстак, нашёл инструменты. Так, в углу небольшой комнатки, родилась их семейная сапожная мастерская.
Жизнь Николая тем временем трещала по швам. Его брак с Анной с самого начала был браком по расчёту — для него, чтобы поправить пошатнувшиеся после реформы дела семьи; для неё — чтобы получить дворянскую фамилию и выход в свет.
Николай и Анна тем временем ожидали рождения первенца. Для Анны это был шанс окончательно укрепить своё положение, для Николая — отвлечься от скуки и бессмысленности существования, рождения ребёнка он очень ждал, представляя, как будет воспитывать сына.
Но роды случились раньше срока. В панику впали родственники с обеих сторон. Были созваны лучшие врачи из Москвы, но ребёнка спасти не удалось — мальчик прожил лишь шесть дней. Сама Анна балансировала на грани жизни и смерти. Она выжила, но врачи вынесли приговор: стать матерью она больше никогда не сможет.
И Анна, и её честолюбивые родители обвинили в трагедии Николая: он-де, муж и дворянин, должен был потакать всем прихотям беременной жены, исполнять её малейшие капризы, ограждать от любых волнений. А Николай, человек независимый и несколько насмешливый, этого не делал. Он спорил с ней, уезжал по своим делам, позволял себе резкие слова. Вот от этих-то нервов – кричала его тёща – с Анной и случилась беда.
Жить вместе после этого стало невыносимо – страдали и Анна, и, ещё сильнее, Николай. Николай хотел развестись — редкое и скандальное для тех лет явление, но родители с обеих сторон устроили настоящий скандал: развод означал бы крах репутации и финансовые потери для всех, и старшие члены семьи были к этому не готовы.
Пришлось Николаю с Анной терпеть и делать вид на многочисленных светских мероприятиях, что всё у них хорошо, хотя брак к тому моменту окончательно превратился в пустую, ненавистную формальность, в расчётливое и взаимовыгодное сотрудничество двух фамилий.
Вскоре Анна, с согласия мужа и родителей, уехала «поправлять здоровье» в Европу — в Баден-Баден, а затем и в Париж. Николай, оставшись один и с облегчением переведя дух после бесконечных скандалов и упрёков, с головой погрузился в дело. Он продал много ненужных вещей, выручив за них очень хорошие деньги. Изрядно поколесив по центральным губерниям, Николай остановился в одном крупном уездном городе, вдали и от столицы, и от бывшего родового гнезда. Здесь он основал небольшую ткацкую фабрику.
Николай прожил там около года. Закупил английское оборудование, нанял рабочих и опытного управляющего, бывшего крепостного, но человека грамотного, хваткого. Дела на фабрике пошли в гору, прибыль росла.
Однако скука – вечная спутница Николая, вскоре настигла его и в этом провинциальном городе. Деньги были, много денег, а тратить их здесь было не на что — театр плохонький, общество уездное, скучное. Узнав от родителей, что Анна, по-прежнему, наслаждается жизнью в Европе и возвращаться не собирается, Николай со спокойной душой передал фабрику в почти полное ведение управляющего и отбыл обратно в Петербург.
Семье Маши и Екима тем временем вновь приходилось несладко. Дети росли, и чем старше они становились, тем острее вставал вопрос об их будущем. Маша настаивала, чтобы дети получили хоть какое-никакое образование. Еким протестовал, он не понимал, зачем нужно знать какие-то буквы и цифры, если работать их детям всё равно придётся руками, а не головой.
— Аньке двенадцать вот-вот стукнет, — ворчал Еким, опираясь на костыли и наблюдая, как старшая дочь лихо управляется с утюгом. — Она могла бы на фабрику в швеи пойти, деньги в дом нести. А ты её в это женское училище тащишь… Что она с этой грамотой делать будет? Я-то живу неграмотным, и ничего — всю жизнь прожил. А ты? Ты грамоту знаешь. И что? Где она тебе помогла? Нет, Машенька, пусть Анька работать идёт, ты уж помоги ей устроиться. На фабрике руки нужны, а не голова, книжки читающая.
— Еким, ну как ты не понимаешь? — Маша устало вытирала руки о фартук. — Сейчас другая жизнь наступает. Вон на заводах уже машины за людей начинают работать. Появляются разные конторы, телеграфы, в магазинах бухгалтеры требуются. Профессии новые, где не только руки, но и голова нужна, счёту да письму обученная. Я благодарна своему братцу, Ване, за то, что он обучил меня грамоте, пусть она мне даже несильно в жизни пригодилась… — Маша запнулась, вспомнив, что когда-то вместе с молодым барином Николаем читала книги вслух… — Но, видишь, как жизнь сложилась, - продолжила она, взяв себя в руки после нахлынувших воспоминаний, - мы же с тобой говорили со старшими детьми — они хотят учиться! Все хотят! У нас с тобой не получилось выбиться в люди, так пусть хоть у кого-то из них получится. Хоть какая-то дорога откроется, кроме как на фабрику или в подёнщики идти.
— Ох, — простонал Еким, закрывая лицо своими грубыми ладонями. — Это я виноват. Вот… — он с ненавистью ткнул костылём в свою культю. — Если бы не это… Тогда, может, и учились бы наши детки, не думали бы о каждой копейке.
— Не вини себя, родной. Что случилось, то случилось. А дети учиться будут! Будут! Чего бы мне это ни стоило! — голос Маши прозвучал с непоколебимой твёрдостью. – На первых порах я сама смогу их обучать, а дальше… Поглядим, что будет дальше, - произнесла она, задумчиво глядя куда-то вдаль.
Еким продолжал ворчать, брюзжать о лишних расходах, но дети один за другим были отданы в городское начальное училище. Принимали туда с восьми лет. Программа была скромной: Закон Божий, чтение гражданской и церковной печати, письмо, четыре действия арифметики и церковное пение. Но и это было огромным шагом вперёд – к науке, к знаниям.
Денег у семьи вновь стало категорически не хватать, появились расходы, связанные с учёбой: книги, бумага, перья — всё это ложилось на плечи Маши тяжёлым грузом. Но она была тверда в своём решении. Она работала на износ. Если раньше она пела в ресторане три раза в неделю, то теперь выходила на сцену пять вечеров подряд.
Ресторан работал до одиннадцати вечера, домой она устало плелась затемно, в любую погоду проходя пешком три километра от ресторана до дома. В шесть утра Маша уже вставала, чтобы успеть на основную работу – на швейную фабрику. Сломить её упорство было невозможно. Силы хрупкой женщины таяли на глазах, но в её глазах горел огонь — огонь матери, готовой на всё ради будущего детей.
Октябрь того года выдался промозглым и ветреным. Был самый обычный вечер в ресторане «Эрмитаж». Улыбающаяся, несмотря на дикую усталость, Маша вновь ступила на маленькую, устланную красным сукном сцену. И холёная публика в зале — купцы с золотыми часами на цепочках, чиновники в мундирах, несколько офицеров, дамы в шелестящих платьях с кринолинами – замерла, ожидая развлечений.
Никто и предположить не мог, каких усилий стоит Маше выступать перед ними на сцене. В последнее время она даже не обращала на бурные овации и крики «Браво», доносящиеся из зала. Выступления больше не приносили ей морального удовлетворения, она смертельно устала и всё, чего она хотела – просто отдохнуть.
Маша пела на протяжении трёх часов, за это время у неё был один небольшой перерыв. Немного передохнув в крохотной гримёрке, попив тёплого липового чаю из жестяной кружки, она вновь вышла на сцену под одобрительный гул зала. Её взгляд, привычный и цепкий, скользнул по столикам. Она безошибочно угадывала, кто здесь — разбогатевший купец, кто — чиновник средней руки, а кто — редкий гость, столичная или поместная знать.
Её внимание привлекли новые посетители за центральным столиком. Дама сидела лицом к сцене. Молодая, красивая, с изящными, благородными чертами лица и высокомерно-скучающим выражением в глазах. Платье из тёмно-синего бархата, тонкой работы кружева на рукавах, в волосах — тонкая, но явно дорогая жемчужная нить. Безусловно, дворянка. Её спутник сидел спиной к Маше. Он был в тёмном, отлично сшитом сюртуке, его темно-русые волосы были аккуратно подстрижены. В его осанке, в манере откинуться на спинку стула, в руках, лежавших на столе, было что-то неуловимо знакомое, что-то, от чего у Маши ёкнуло сердце.
Ей вспомнилось далёкое, почти стёршееся из памяти лето в барском имении. Она, юная девушка, из окна комнаты барыни Екатерины Андреевны украдкой любовалась на её внука, молодого барина Николая, который, расстегнув сюртук, читал книгу, прогуливаясь по аллее старого сада…
Музыканты заиграли вступление к следующему романсу. Маша, взяв себя в руки, улыбнулась достопочтенной публике и запела.