«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 55
– Кого или чего, собственно, я должна бояться? – Елизавета прищурилась, выпуская дым колечками. – Матвея, что ли? Поверь, милая, ничего он мне не сделает. Мой любимый, единственный братец, – в этих последних словах прозвучало столько концентрированной желчи и ядовитого сарказма, что по коже побежали мурашки.
– Откуда такая… трогательная уверенность? – недобро, почти шёпотом усмехнулся Воронцов. В его улыбке не было ничего, кроме ледяной угрозы.
– От верблюда, дорогой, – парировала Елизавета вызывающим, нарочито развязным тоном. – Что ты можешь сделать, а? Оставишь без средств к существованию родную сестру? И её дочерей, своих племянниц? Так знай, я в этом случае, милый братец, буду судиться с тобой до последнего вздоха! До последней копейки! И найму таких адвокатов, что тебе мало не покажется!
– До последнего вздоха твоего или моего? – голос Воронцова стал тише, но от этого только опаснее.
– А это как получится! – выкрикнула она, и в глазах блеснула настоящая, неконтролируемая ненависть.
В этот момент в гостиную с подносом бесшумно вошёл слуга. Елизавета поневоле замолкла, сделав вид, что внимательно следит, как он расставляет фарфоровые чашки.
– Скажи, сестра, – спросил Матвей, когда мы снова остались втроём. – Зачем нужно было похищать Дашу? Какой в этом был смысл? Деньги? Месть?
– Это… это не моя была идея, – вдруг сказала она, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность. Она потупила взгляд в свою чашку. – Это Княжин всё придумал и организовал. Мне он сообщил, когда всё было уже сделано. Поставил перед свершившимся фактом.
– И вы знали, что ваше сообщники похитили ребёнка, и ничего не сказали? – голос мой сорвался, наполняясь неподдельным удивлением пополам с отвращением. Я смотрела на эту ухоженную, изящную женщину и впервые в жизни по-настоящему, физически ощутила желание причинить боль. Так и хотелось швырнуть в это непроницаемое, натянутое уколами красоты лицо что-нибудь тяжёлое.
– Не захотела – и не сказала, – холодно ответила Елизавета. Она снова подняла на меня взгляд, и теперь в нём горели лишь презрение и злоба. – А вам бы, милая, вообще следовало помолчать. Здесь обсуждаются дела нашей семьи. Чистокровные воронцовские дела. А вы на каком, интересно, основании вмешиваетесь? Сидели бы смирно и помалкивали в тряпочку! Тот факт, что вы спите с моим братом, не даёт вам никакого права…
– Елизавета, замолчи. Сейчас же, – тяжёлым, низким голосом, полным такой неоспоримой власти, что я даже вздрогнула, произнёс Матвей. Он перебил сестру на полуслове. – Мария – моя… мой… – он на секунду запнулся, ища нужное слово.
– Ха-ха-ха! – язвительный, пронзительный смех Елизаветы снова разорвал тишину. – Вот видишь, братец, ты даже определиться не можешь со статусом этой своей… спутницы, прежде чем позволяешь ей совать нос в наши семейные тайны!
– Она моя невеста! – вдруг прогремел его голос, громкий и абсолютно отчётливый, как удар грома. В придачу он со всей силы ударил кулаком по поверхности стола, так что задребезжал изящный фарфор.
В гостиной резко стало очень тихо. Было слышно только учащённое дыхание троих человек и размеренное, неумолимое тиканье старинных напольных часов в углу комнаты. В дверном проёме на секунду показалась голова слуги. Он с интересом и опаской посмотрел на Елизавету. Она сделала ему знак рукой, и тот исчез.
– Что… что ты сказал? – прошептала хозяйка особняка. Она смотрела на брата широко распахнутыми глазами, в которых смешалось недоверие, шок и какое-то животное, паническое недоумение. Её напускное высокомерие развеялось в одно мгновение, словно хлестнули по лицу.
– Ты прекрасно услышала, – прозвучало в ответ, и теперь его голос был спокоен, как поверхность далёкого лесного озера. – Я повторять не буду.
Сижу, застывшая, не живая и не мёртвая, уставившись в тёмную, почти чёрную гладь кофе в моей чашке. Боюсь пошевелиться и даже моргнуть лишний раз, чтобы не спугнуть это хрупкое, невероятное равновесие, в котором замерла комната. «Он что, с ума сошёл?! Он это серьёзно?! Или просто пошутил, чтобы досадить ей?! Зачем так говорить, бросать такие слова, тяжёлые и опасные, как… боевые гранаты?!» – мысли в моей голове проносятся, сталкиваются, разлетаются на осколки. И ни одна не может успокоить, не находит тихой гавани, чтобы остановиться.
– Лжец, – говорит Елизавета, и её голос обретает ледяное спокойствие. Она нашла слабину в его броне и теперь целится точно туда. – Посмотри-ка на свою так называемую «невесту». Сидит, словно призрак, глаза вытаращила, в чашку пялится. Она, дорогой мой братец, понятия не имеет, о чём это ты только что ляпнул. И выглядит так, будто её только что окатили ледяной водой.
Воронцов медленно, почти неохотно поворачивает ко мне голову. Я чувствую его тяжёлый, изучающий взгляд на своём лице. Не могу поднять глаза. Тогда Матвей протягивает руку, берёт мою холодную ладонь, кладёт себе на колено, на тёплую шерсть дорогого костюма, и накрывает сверху своей большой, горячей ладонью, чуть сжимая. Я чувствую его уверенность, передающуюся через кожу. И мне становится чуточку, на самую малость, спокойнее. Воздух снова начинает поступать в лёгкие.
– Я не обязан перед тобой отчитываться, Елизавета, и не собираюсь этого делать, – голос Воронцова возвращается к деловому, ровному тону, будто того взрыва и не было. – Давай вернёмся к сути. Скажи, ещё кто-то участвовал в устроенном тобой подлом заговоре? Кроме твоего сообщника Княжина и его подставной няни.
– Ну, своих главных конкурентов в британском судостроении ты прекрасно знаешь, – отвечает сестра, делая небрежный жест рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.
– Barratt Developments? Persimmon? Taylor Wimpey? – методично, как будто зачитывая список из отчёта, перечисляет Матвей. Насколько я помню, мельком виденные в его документах, это и есть крупнейшие игроки на рынке, – те самые акулы, которые хотели бы откусить кусок от его контракта, а ещё лучше проглотить его целиком.
– Одна из них, – уклончиво бросает Елизавета, избегая прямого ответа. Её взгляд скользит мимо нас, в окно, в серое небо.
– И сколько же они тебе предложили за предательство родного брата? – спрашивает он, и в его голосе нет ни гнева, лишь холодное, почти академическое любопытство.
– Пять процентов, – выдаёт она.
– От чего? От общей суммы сделки?
– Да.
– Недорого же ты оценила наши… как ты их назвала… «семейные узы», – произносит он, и в его словах слышится не упрёк, а скорее разочарование, как если бы он обнаружил, что драгоценный камень оказался дешёвой стекляшкой.
– Как ты их назвал?! – вдруг вскипает Елизавета, как будто её ошпарили. – Семейные? Да ты на них давно положил, Матвей, и даже не потрудился прикрыть! Собственную дочь игнорируешь с самого момента рождения, со мной общаешься исключительно через адвокатов, своих родных племянниц не навестил ни разу за семь лет! Нет в тебе ничего семейного, братец, одна только холодная расчётливость и любовь к деньгам! И вот скажи, чем ты в таком случае отличаешься от меня?
Воронцов молчит. У меня складывается ощущение, что ему просто нечего ответить. Сестра угодила точно в самое незащищённое, больное место, в ту самую рану, которую он годами скрывал под слоями занятости и безразличия. Матвей терпит удар, не двигаясь с места. Но я вижу. Его руки, вновь сцепленные на столе, – моя ладонь была отпущена чуть прежде, – напряглись до предела.
– Я все-таки хочу понять, Елизавета, – говорит он, возвращаясь к своему вопросу. – Ты предала меня, пошла на сговор с конкурентами, рискнула судьбой племянниц, только ради денег? Ради этих… несчастных пяти процентов?
– Все-таки пять процентов от миллиардного контракта, братец, это не такие уж и несчастные деньги, – язвительно, но уже без прежнего огня замечает сестра. – Если без учёта налогов, то получается около ста миллионов евро. Хочешь сказать, ты мне обеспечил бы такую сумму?
– Ты могла бы просто передать мне через своих юристов, что тебе нужно больше денег. Просто сказать. И я…
– Подачку у тебя выпрашивать? Униженно стоять с протянутой рукой? – перебивает его Елизавета, и в её словах слышится злость, но теперь в ней больше боли, чем гнева. – Я не нищебродка какая-то с окраины! У меня трое детей, Матвей! Трое! Им нужно будущее, образование, достойная жизнь, а не просто «содержание»! Мне нужно… Ах, черт! Зараза! – она внезапно, резко обрывается, словно споткнувшись. Вижу, как её пальцы, трясущиеся, нервные, роются в пачке, достают новую сигарету. Она прикуривает, затягивается так глубоко, что кажется, вот-вот закашляется. Дым стелется вокруг осунувшегося лица.
– А-а-а-а… – протягивает Воронцов, и на его губах появляется не улыбка, а скорее понимающая, горькая гримаса. – Так вот в чем дело. Так ты… беременна.
– Пошёл ты, – вяло, почти без эмоций отвечает Елизавета, отводя взгляд.
«Проболталась», – думаю я, наблюдая за ней. Она выдала свою самую большую тайну, настоящую причину своего поведения, и теперь чувствует себя абсолютно уязвимой и побеждённой. Вся её спесь, гордый фасад рухнули в одно мгновение.
– Из-за этого ты затеяла всю эту безумную возню вокруг меня? – голос Воронцова стал мягче, но в нём не было снисхождения. Понимание, смешанное с усталой грустью.
– Да! – выкрикивает Елизавета ему в лицо, и в этом крике – вся накопленная годами беспомощность, страх и отчаяние одинокой женщины, загнанной в угол обстоятельствами и собственной гордостью и глупостью.
– Какая же ты глупышка, Лизка… – тихо, почти ласково говорит Воронцов, и в его словах нет уже ни злости, ни осуждения. Только сожаление. Бесконечная, усталая печаль.
– Сам такой, – беззлобно, устало отвечает Елизавета. И после этого внезапного признания, после того как маска окончательно упала, она как-то сразу вся сникла, сдулась, словно из неё вытянули стержень. Исчезла вызывающая гордость, испарилась спесь. Теперь перед нами сидела не злодейка из семейной саги, а просто очень уставшая, напуганная и глубоко несчастная женщина. Однобокая мать, которая от страха за будущее своих детей пошла на безумный, самоубийственный шаг.
В гостиной снова воцаряется тишина. Но теперь это другая тишина – не натянутая и враждебная, а тяжёлая, созерцательная, полная невысказанных мыслей и подвешенных решений. Лишь маятник старинных напольных часов продолжает своё размеренное, неумолимое тиканье, отмеряя секунды этой странной паузы. Я сижу, все ещё чувствуя тепло рук Матвея, и жду, затаив дыхание, какой приговор вынесет теперь Матвей Воронцов. От этого тиканья часов становится немного жутко.