«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 56
Пока Матвей погружен в свои мысли, моё сознание неожиданно выхватывает из памяти мельчайшие детали нашего недавнего с ним диалога, когда Воронцов рассказывал о своих непростых взаимоотношениях с сестрой и её, прямо скажем, неоднозначном прошлом. Я отчётливо вспоминаю, как Матвей сдержанно и без лишних эмоций сообщил, что его сестра больше не способна к деторождению. В мозгу сам собой всплывает холодное медицинское слово – «гистерэктомия», то есть полное удаление матки, а зачастую вместе с придатками.
Лёгкий холодок осознания пробегает по спине. Не раздумывая, наклоняюсь к Воронцову, сокращая дистанцию до интимной, и тихо, так, чтобы звук растворился в пространстве комнаты, шепчу ему на ухо всё, что помню. Он слушает, не двигаясь, лишь его брови медленно и тяжело сдвигаются, образуя резкую складку на переносице. Выслушав, Матвей отводит глаза от ковра на полу и устремляет их на сестру – взгляд становится серьёзным, даже суровым, лишённым всякой снисходительности.
– Скажи мне, Елизавета, когда ты врала? – его голос низок и негромок, но от этого кажется лишь весомее.
– Что значит врала? – возмущается она. – Ты о чём?
– Когда рассказывала, что у тебя после очередного аборта больше не может быть детей, или сейчас, когда придумала про третью беременность? – он не отводит от неё тяжёлого, давящего взора, будто пытаясь взвесить каждую её секундную эмоцию.
По тому, как Елизавета начинает нервно ёрзать в глубоком кресле, перебирать пальцами ткань платья и избегать встречи глазами, мне становится абсолютно понятно: она окончательно и бесповоротно запуталась в собственной паутине лжи и теперь лихорадочно, с панической скоростью, придумывает, как же из этой ловушки выбраться. Наконец, женщина порывисто, с надрывом, вздыхает, будто сдавая крепость, и произносит с вызовом:
– Ну хорошо, хорошо. Ты меня поймал. А вернее, эта твоя… спутница, – в её голосе слышится язвительная нотка. – У меня действительно никогда больше не будет детей, я не беременна. Но это ровным счётом ничего не значит! Я по-прежнему хочу жить нормальной, полноценной жизнью, а не прозябать и не питаться твоими мелкими, унизительными подачками!
После её слов в комнате воцаряется густое, почти осязаемое молчание. Проходит несколько минут томительного, напряженного ожидания, пока мы с Елизаветой, затаив дыхание, но каждая по-своему, ждём, что же теперь скажет Воронцов. Он сидит неподвижно, плотно сжав губы в прямую белую ниточку и нахмурив тёмные брови. Его взгляд устремлён в одну точку – куда-то далеко за окно. Там, за стеклом, раскинулся огромный, ухоженный газон, выполненный в безупречном классическом английском стиле. Это означает идеально ровную поверхность, без единой проплешинки, ровно подстриженную траву, которая даже несмотря на зимнее время года удивительно радует сочным, глубоким зелёным цветом.
На таком газоне, думается, просто замечательно устраивать летние пикники. «Наверное, дочери Елизаветы очень любят там играть и бегать», – проносится у меня в голове, и в этот самый момент Матвей, не меняя позы, начинает говорить медленно, как раньше учили в школе: с чувством, с толком, с расстановкой.
– Значит, так, сестричка. Поступим мы следующим образом. За твою бесцеремонную попытку оболгать меня в присутствии деловых партнёров, что любой юрист может квалифицировать как мошенничество в особо крупных размерах, тебя следовало бы немедленно оформить в полицию, поскольку ты в итоге оказалась втянута, пусть и косвенно, в совершение целого ряда серьёзных уголовных преступлений. Хотя не исключаю того, что ты явилась их инициатором.
– Каких уголовных преступлений?! – изумляется Елизавета. – Я ничего подобного не делала!
– Твой подельник Княжин мало того, что попытался украсть мою дочь, так ещё и организовал самое настоящее на нас покушение. Нас с Марией и Дашей чуть не убили в китайском отеле.
– Что-о?! – Елизавета изумлённо вскидывает голову, её глаза становятся огромными. По расширенным, почти черным зрачкам ясно вижу: она действительно ничего не знала об этой стороне дела, потому удивление – не наигранное, а самое что ни на есть искреннее, из глубины души идущее.
Воронцов совершенно не обращает внимания на бурные эмоции собеседницы. Он предельно сосредоточен и говорит ровно, без повышения тона, словно верховный судья, выносящий окончательный и бесповоротный вердикт, который в последующем не может быть оспорен или опротестован. Что ж, он, безусловно, имеет на это полное моральное право после всего случившегося.
– Но я в правоохранительные органы обращаться не стану. Во-первых, потому что ты, как ни крути, моя родная кровь. А во-вторых, чтобы ты не смогла из этой грязной ситуации извлечь для себя какую-либо выгоду.
– Выгоду? – Елизавета нервно, скептически усмехается, пытаясь скрыть нарастающую тревогу.
– Именно так. Среди моих врагов и недоброжелателей найдётся немало тех, кто с радостью пожелает тебе, «униженной и оскорблённой жестоким братом-тираном», протянуть руку так называемой помощи. Вы быстро сплетёте новый, ещё более изощренный заговор, ну а дальше все пойдёт по накатанной колее, – холодно и обстоятельно поясняет Матвей. – Исходя именно из этих причин, я принял решение: ты немедленно заберёшь детей и поедешь вместе с нами.
– Куда это? – Елизавета откидывается на спинку кресла, её удивление смешивается с откровенным непониманием.
– Домой. В наш фамильный особняк. Будешь там жить под постоянным, неусыпным присмотром. Твои девочки пойдут в хорошую школу, получат российское образование. Чтобы не выросли нервными гадинами, которые ненавидят всё русское.
– Благодетель нашёлся, – язвительно ворчит собеседница, скрещивая руки на груди в защитном жесте. – А ты меня спросил? Может быть, я вовсе не желаю возвращаться в этот золотой сарай?!
– У тебя, к сожалению, больше нет выбора. Никакого, – безапелляционно заявляет Воронцов.
– С какой это такой радости? – её голос звенит от вызова. – Я тебе что, рабыня?
– С той самой, что я уже завтра же выставляю это твоё изящное поместье на продажу. Со всем содержимым.
– Ха! Ничего у тебя не выйдет, дорогой братец. Я сразу же найду и куплю себе новое. Благо, свободных денег у меня более чем достаточно…
– Елизавета, давай не будем тратить время на пустые споры. Безусловно, твои адвокаты – люди весьма ушлые и хитрые. Но даже они, в конечном счёте, падки до больших денег. Очень больших.
– И… что это значит? – её голос теряет уверенность, в нем проскальзывает растерянность и первая искра настоящего страха.
– Это значит ровно то, что все твои банковские счета, инвестиции и активы находятся теперь под моим полным и абсолютным контролем, равно как и всё твоё движимое и недвижимое имущество. На данный момент у тебя нет ровным счётом ничего нет, кроме личных вещей и двоих детей. Но если ты попробуешь в очередной раз пойти против меня, – глаза Матвея становятся узкими и по-настоящему злыми, – то рискуешь остаться и без них тоже.
– Ты не посмеешь… – Елизавета резко бледнеет, её губы едва шевелятся, выдавая шок.
– Поверь мне на слово, ещё как посмею. Особенно после того, как ты сама едва не лишила меня самого дорогого – моей дочери и всего, что я создал в жизни, – безжалостно и чётко, отчеканивая каждое слово, отвечает брат, завершая разговор.
Мне снова становится жутко неловко присутствовать при этих напряжённых семейных разбирательствах. Я чувствую себя посторонней, лишней в этой драме, разворачивающейся между братом и сестрой. «Вот зачем Матвей меня сюда притащил, чего ради?!» – снова и снова спрашиваю себя, ощущая, как внутри нарастает тревога и беспокойство. Мне хочется провалиться сквозь землю или оказаться где угодно, только не в этой роскошной, но теперь такой душной гостиной.
Но, стараясь отвлечься от собственного дискомфорта, я пытаюсь понять, что сейчас чувствует Елизавета. «Наверное, ей страшно хочется брату отомстить, – так мне кажется. – Она должна ненавидеть его в эту минуту всей душой». И в этой мысли есть что-то пугающее, потому что я вижу, как унижение и страх в её глазах постепенно сменяются холодной, просчитанной яростью.
– Ты страшный человек, Матвей, – говорит Елизавета тихим и очень грустным голосом, в котором слышны надлом и опустошение. – Ты лишил меня будущего. Ты отнял у меня всё, что было у меня своего. Даже иллюзии.
– Вовсе нет, сестричка, – отвечает Воронцов, и его тон внезапно становится почти наставническим. – Я, наоборот, стараюсь тебе его построить. Чтобы ты жила, как честная и порядочная женщина, а не оставалась игрушкой в руках ловких дельцов, которые готовы тебя использовать и выбросить при первой же необходимости. Ты правда верила, что те господа, с которыми ты «сотрудничала», отдали бы тебе те деньги, которые обещали? – спрашивает Матвей, и в его голосе слышится не столько упрёк, сколько горькое разочарование.
– Они честные… мы договаривались… – начинает Елизавета с наивной уверенностью, но Воронцов прерывает её сухим, невесёлым смехом, в котором нет ни капли веселья.
– Боже, какая же ты наивная, Лиза! – говорит он, качая головой. – Да ничего бы ты не получила. Ну скажи, с какой стати им отдавать тебе такие огромные деньги? Тебе – сестре их главного конкурента! Нет, милая сестрица. Ты не представляешь даже, с какими акулами бизнеса связалась. Они только притворяются золотыми рыбками, умеющими желания исполнять. На самом деле – зубастые хищники и готовы сожрать кого угодно, не моргнув глазом. Скажи мне по секрету, – его голос становится ниже и проницательнее, – а один из них, случайно, не предлагал тебе руку и сердце? Не старался выглядеть влюблённым, понимающим, заботливым? Не намекал на то, что готов стать отцом для твоих девочек?
Вопрос застаёт Елизавету врасплох, словно удар под дых. Она замолкает, переводит взгляд с одного предмета на столе на другой, мнёт красивую льняную салфетку в своих тонких белых пальцах, потом принимается теребить висящий на груди кулон. Тот самый, копию такого же, как у Даши. Матвей мне как-то рассказывал, что таких драгоценных вещей…