Следующие дни выстроились для Тани в новую, непривычно чёткую линию. Контора леспромхоза располагалась в одноэтажном бревенчатом здании на краю посёлка. Пахло там старыми журналами, махоркой и слегка палёной пылью от печки-буржуйки. Шеф, дядя Витя, бывший фронтовик с протезом вместо кисти, поглядел на Таню сквозь дым от сигареты, покосился на Михаила и буркнул:
— Грамотная, говоришь? Ладно. Покажи, что можешь. Анфиса-то месяца на два свалила.
Работа оказалась кропотливой: амбарные книги, накладные на лес, ведомости на зарплату. Цифры и фамилии сливались перед глазами, но упрямство,теперь помогало вникать в лесные термины и табели. Михаил заходил ненадолго — сдать рапортичку, взять ордер на горючее. Он здоровался сухо, спрашивал «Ну как?», выслушивал короткий ответ и удалялся, оставляя в промёрзлом воздухе конторы лёгкий запах дизеля и древесной смолы. Но он всегда заходил. И каждый раз, прежде чем переступить порог, незаметно для других, но чётко для неё, его взгляд находил её за столом — быстрый, проверяющий, какой-то свой.
Он и сам не мог бы объяснить, что с ним творилось. С того самого момента, как он увидел её в ледяной воде — не просто испуганную девчонку, а бьющееся, отчаянно цепляющеюся за жизнь , — что-то в нём перевернулось. Михаил был человеком дела.Чувства он понимал как обязанность: перед матерью, перед памятью отца, перед землёй, которая его кормит. А тут возникло нечто иное — тихое, навязчивое, как далёкая мелодия из приёмника, которую разобрать нельзя, но выбросить из головы не получается.
Он ловил себя на том, что по дороге на делянку сворачивал к озеру, к тому самому месту. Стоял и смотрел на заплатанную полынью, уже снова слегка прихваченную молодым льдом, и в груди что-то сжималось, холодное и острое — от позднего ужаса. «А если бы меня не было?» Этот вопрос преследовал его. И ответ на него был невыносим. Потом он стал замечать другие вещи: как аккуратно она заплетала волосы в тяжёлую, гладкую косу, как морщила лоб, сосредоточенно считая, как смеялась тихо, смущённо, разговаривая с бабой Катей, придя за ней в контору. Этот смех, редкий и светлый, резал его по-особенному — сладко и больно.
Он начал изобретать предлоги. Приносил в контору то банку малинового варенья от матери («Мать передала, с витаминами»), то свежую газету из района. Однажды, в лютый полдень, когда ветер выл в проводах и с крыш летела колючая позёмка, он молча поставил перед ней на стол новую, добротную чернильницу-непроливайку, заменив треснувшую казённую.
— Спасибо, — удивлённо сказала Таня, и её глаза встретились с его взглядом. В них было недоумение, тепло и та самая глубина, которая пугала его с самого начала.
— Не за что, — пробормотал он, отводя глаза к заиндевевшему окну. — Удобней будет.
Но вершиной его «изобретательности» стала история с валенками. Он заметил, что её городские ботинки, даже утеплённые, промокают на деревенских снежных дорогах. Сказать напрямую он не смел — это было бы слишком лично, почти интимно. Вместо этого он как-то вечером зашёл к бабе Кате, когда знал, что Таня допоздна задерживается в конторе, сводя отчёт.
— Катерина Петровна, — сказал он, стоя посреди горницы и вертя в руках шапку. — Дел у меня к вам. Насчёт внучки вашей.
Старушка, дошивавшая что-то у лампы, подняла на него умные, всё понимающие глаза.
— Какие такие дела, Мишенька?
— Дела житейские. На ногах, вижу, не по-нашему обута. На селе так нельзя, простудится. У матери моей, новые валенки остались, в сундуке берегла. Так они, может, впору придутся? Только вы уж… вы ей от себя дайте. Скажите, мол, нашла в старом добре. А то… стесняется она от меня принимать-то.
Баба Катя долго смотрела на него, и в уголках её глаз собрались лучики тёплых морщин.
— Понимаю, родной. Понимаю. Дай сюда. Уж я как-нибудь преподнесу..
Когда Таня примерила на следующий день мягкие, как плюшевые, домотканые валенки, приговаривая: «Бабушка, да откуда же у тебя такие сокровища?», — Михаил как раз проходил мимо открытой двери кабинета конторы.Он не зашёл, только на миг задержался в проёме. Увидел, как она, сидя на лавке, гладит рукой серый войлок, и на её лице — чистая, детская радость. И ему показалось, что в груди у него стало тесно и светло одновременно, будто в его привычную, строгую жизнь, похожую на северный лес — ясную, но суровую, — вдруг упал луч низкого зимнего солнца, растопив на ветке колючую снежную корку. Он быстро прошёл дальше, боясь, что она увидит в его глазах то, чего он и сам ещё не мог назвать словами. Но назревало. Тишиной, заботой, этим немым вниманием к каждому её шагу. Это и было начало той самой любви, что приходит не с бурей, а с тихим, упорным снегопадом, постепенно укрывая и меняя весь ландшафт души.
Февраль выдался на редкость снежным и тихим. Окунёво утонуло в белых, пухлых сугробах по самые крыши. Дни были короткими, бледными, а ночи — длинными, звёздными и трескуче морозными. В этой застывшей, сверкающей тишине жизнь текла по своему, давно заведённому руслу, и Таня начала чувствовать её медленный, но верный ритм. Пока в один из таких дней всё не перевернулось.
С утра что-то было не так. По деревне, как искра по бикфордову шнуру, пробежал странный слух: к бабе Кате гости. Не просто гости, а из города. На «Волге». Чёрной, блестящей, с запотевшими стёклами.
Михаил узнал об этом утром на лесопогрузке. Ему сказал шофер Гена, приехавший из райцентра:
— Миш, а у вас тут, слышь, событие. К фельдшерше Катерине машина прикатила шикарная. Мужик молодой, в пальмо шляпе.Не иначе жених к внучке.
Слово «жених» прозвучало как выстрел. Михаил замер с бревном на плече, и на миг весь шум делянки — рёв пил, лязг тросов, крики рабочих — отступил куда-то далеко, заглушенный внезапно нахлынувшим гулом в ушах. Он молча опустил бревно на полозья, лицо его стало каменным.
— Дела, — буркнул он в ответ на удивлённый взгляд напарника, и пошёл к трактору, будто забыв про всё на свете.
Дорога до деревни показалась бесконечной. Он гнал трактор по ухабистой снежной колее, не чувствуя ни тряски, ни пронизывающего ветра. В голове стучало одно: «Жених. Из города. На „Волге“». Картина выстраивалась сама собой: тот самый «новый папа», наверное, прислал эмиссара. Или она… она сама не дождалась? Ей стало скучно в глуши, захотелось назад, в светлую жизнь, где не пахнет навозом и махоркой, где носят не валенки, а туфли. Горечь, острая и унизительная, подкатила к горлу. Он почувствовал себя глупо. Деревенский простак, который вообразил…
Он не поехал мимо дома с синими ставенками. Не смог. Заглушил трактор у своей избы и, не заходя внутрь, пошёл пешком, куда глаза глядят. Ноги сами понесли его к озеру.
Озеро Светлое спало под толстым, надёжным теперь панцирем льда, засыпанное снегом, как пуховым одеялом. Всё было тихо, бело, безмятежно. Но для Михаила это место навсегда осталось местом того первого, ледяного ужаса и того первого, необъяснимого сдвига в душе. Он сел на старый, замёрзший пенёк у самой воды, достал кисет. Руки дрожали, и табак просыпался на снег. Он смотрел на следы лыжни, на тёмную щель далёкого леса, и в его обычно ясных, практичных мыслях царил хаос.
В это время в доме Катерины Петровны царила натянутая, почти невыносимая тишина. За столом, кроме самой бабушки и бледной, как снег за окном, Тани, сидел молодой человек. Его звали Артём. Он был одет в идеальный тёмно-синий костюм, рубашку с галстуком, и от него пахло не сенной трухой и дымом, а каким-то резковатым, городским одеколоном. Он улыбался правильной, тренированной улыбкой.
— Таня, ты просто не представляешь, как все волновались, — говорил он, разламывая руками бабушкин пирог с капустой, но почти не едя. — Папа твой, Игорь Леонидович, просто не находит себе места. И Ольга Васильевна тоже очень переживает. Это всё недоразумение, честное слово. Они готовы забыть все эти… конфликты. Квартира же большая, можно же как-то ужиться. А ты тут… — он окинул взглядом скромную обстановку горницы, и в его глазах мелькнуло что-то между жалостью и брезгливостью. — Ты тут, я смотрю, совсем одичала. Замерзаешь, наверное.
— Мне здесь хорошо, — тихо, но чётко сказала Таня. Она сидела очень прямо, стиснув руки под столом. Валенки, подаренные «бабушкой», стояли у печки, и она невольно смотрела на них, как на талисман.
— Хорошо? — Артём мягко рассмеялся. — Милая, это же глушь. Ни театров, ни библиотек, ни перспектив. Ты же хотела в мед? Папа говорит, устроит тебя на подготовительные курсы, к лучшим преподавателям. Стоит только захотеть. А весной… — он сделал паузу, играя чайной ложкой. — Весной можно подумать и о другом. О своём гнёздышке. У меня как раз появляются кое-какие возможности.
Он говорил о будущем, о возможностях, о «гнёздышке». И каждое его слово, такое гладкое и правильное, отскакивало от Тани, как горох от стены. Она смотрела в окно, на заснеженную улицу, где проходили женщины с вёдрами, где мальчишки гоняли по льду чугунную шайбу, где из трубы Мишиного дома валил ровный, живой дым.
— Я не одичала, Артём, — наконец сказала она, поворачиваясь к нему. Голос её окреп. — Я просто живу. Работаю. Я здесь нужна.
— Работаешь? — он поднял брови. — В этом… леспромхозе? Конторской крысой? Таня, да это же смешно!
В этот момент баба Катя, до этого молча наблюдавшая за гостем с каменным лицом, хлопнула ладонью по столу. Зазвенела посуда.
— Хватит! — сказала она негромко, но так, что Артём вздрогнул. — В моём доме мою внучку «крысой» не называют. Она здесь честно трудится, уважение людей имеет. А Вы приехали сюда, в духоте своей городской, да ещё и учить нас жизни вздумали? Съел пирог — и айда отсюда. Пока я лопату в руки не взяла.
Артём побледнел, потом покраснел. Он встал, отряхивая невидимые пылинки с лацканов пиджака.
— Я, конечно, извиняюсь… Катерина Петровна. Но я говорил с Таней. Таня, я завтра уезжаю. Подумай. Машина в семь утра будет здесь. Если одумаешься — поедешь со мной. Если нет… — он развёл руками, изобразив печаль. — Папа будет очень огорчён.
Он ушёл, хлопнув дверью. В доме воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи.
— Ну что, внученька? — спросила бабка, глядя на Таню испытующе. — Зовут обратно.В гнёздышко. К перспективам.
Таня подошла к окну. «Волга» Артёма, чёрная и чужая, стояла у калитки, уже припорошенная свежим снежком. А дальше, по дороге к озеру, она увидела знакомую, широкоплечую фигуру в телогрейке. Михаил шёл обратно к деревне, шёл медленно, с опущенной головой, и вся его осанка кричала о таком безысходном унынии, что у Тани сердце сжалось в комок.
Она резко повернулась к бабушке.
— Я не поеду, бабуля. Ни завтра, ни послезавтра.
— Знаю, — старушка хитро прищурилась. — Так чего ж ты тут со мной торчишь? Человек, гляжу, по льду ходить разучился, в полынью норовит. Иди, скажи ему.
Таня, не раздумывая, накинула тот самый клетчатый халат, подаренный Михаилом в первый день, поверх — бабушкин платок, и выбежала на улицу. Холод обжёг лицо, но внутри всё горело. Она побежала по тропинке, навстречу его одинокой, уходящей фигуре.
— Михаил!
Он обернулся. Увидев её, его лицо на миг исказилось — в нём было столько боли и надежды, что она остановилась, запыхавшись. Снег тихо падал большими, пушистыми хлопьями, ложась ей на ресницы, ему — на плечи.
— Ты… к нему? — глухо спросил он, кивнув в сторону «Волги».
— Нет, — просто сказала Таня. Она подошла ближе. — Я к тебе.
Они стояли посреди белой, затихающей деревни, под мягким пологом февральского снегопада. Никто не говорил ни слова. Не нужно было. Всё было ясно в этом молчании, в том, как он смотрел на неё, будто впервые видя, а она не отводила глаз, выдерживая его тяжёлый, испытующий взгляд.
— Он жених твой? — наконец вырвалось у него, и в голосе прозвучала та самая горечь, которую он пытался скрыть.
— Нет, — снова сказала Таня, и краешки её губ дрогнули в почти улыбке. — Мой жених здесь, в Окунёво. Только он ещё не знает об этом.
Михаил замер. Казалось, он перестал дышать. Потом он сделал шаг вперёд, и его большая, грубая рука в медленно, неуверенно поднялась и коснулась её щеки, смахнув тающий снежинку.
— Теперь… знает, — прошептал он хрипло.
Продолжение следует ....