– Что? – с удивлением спросила Наташа.
Галина Петровна сидела напротив, выпрямив спину, как на официальном приёме. Руки сложены на коленях, сумочка покоится рядом ровно посередине диванной подушки – словно барьер.
– Ты всё прекрасно слышала, Наташенька. Дом по завещанию достался тебе. Но это несправедливо. Совсем несправедливо.
Последнее слово она произнесла особенно отчётливо, с лёгким нажимом, будто ставила точку в давно вынесенном приговоре.
Наташа посмотрела на мужа. Сергей сидел в кресле чуть в стороне, уставившись в пол. Пальцы нервно теребили край брюк – привычка, которая появлялась только в моменты сильного волнения.
– Справедливость, – повторила Наташа тихо, словно пробуя слово на вкус. – А в чём, по-вашему, заключается справедливость в этой ситуации?
Галина Петровна чуть наклонилась вперёд.
– Тётя Клава растила Сереженьку с трёх лет, когда мы с его отцом развелись. Она его на ноги поставила. Учила, одевала, кормила. Летом он у неё целое лето проводил. А потом и Димочка там всё детство провёл – с удочкой на речке, с ягодами в лесу… Это их дом. Их воспоминания. А ты… – она сделала паузу, подбирая выражение помягче, – ты ведь только пять лет как в семье. Разве это одно и то же?
Наташа почувствовала, как в груди медленно разливается холод. Не гнев – пока ещё не гнев. Просто очень знакомое, очень усталое ощущение, когда тебя снова и снова ставят на место «чужой».
– Тётя Клава сама решила, кому оставить дом, – произнесла она ровно. – Она составила завещание три года назад. При нотариусе. В здравом уме и твёрдой памяти. Мы с ней тогда ещё вместе ездили к нему.
– Она была уже больна, – быстро вставила свекровь. – Ты же знаешь, как у неё с памятью в последние два года стало…
– Галина Петровна. – Наташа подняла взгляд. – Тётя Клава была абсолютно вменяемой, когда писала завещание. И когда переписывала его второй раз – через полтора года. И когда вносила последние изменения – за четыре месяца до смерти. Каждый раз она вызывала нотариуса домой. Каждый раз подписывала при двух свидетелях. И каждый раз повторяла одно и то же: «Дом должен остаться у Наташи».
Повисла тишина. Только часы на стене тикали – громко, равномерно, безжалостно.
Сергей наконец поднял голову.
– Мам, может, не надо сейчас…
– Надо, Серёжа. Надо. – Галина Петровна повернулась к сыну. – Это не просто дом. Это память. Это то, что тётя оставила нашему Димочке. Он же её обожал. Ты вспомни, как он плакал на похоронах. А теперь что? Чужая женщина получит всё, а родной внук – ничего?
– Чужая женщина – это я, – тихо напомнила Наташа.
Галина Петровна даже не посмотрела в её сторону.
– Дима – её кровь. Её настоящий наследник. А ты… ты просто оказалась рядом в последние годы. Успела понравиться. Вот и всё.
Наташа медленно вдохнула через нос. Один раз. Два. Три.
– Тётя Клава не была маразматичкой, Галина Петровна. Она была очень ясной головой до последнего дня. И она прекрасно понимала, кому и почему оставляет дом.
– И всё равно это несправедливо, – упрямо повторила свекровь.
– А что именно несправедливо? – Наташа чуть наклонила голову. – То, что она не оставила его вашему сыну? Или то, что не оставила его вам?
Сергей резко встал.
– Хватит. Обе. Пожалуйста.
Галина Петровна поджала губы.
– Я просто хочу, чтобы всё было по-честному, Наташенька. Ты же не чужая нам. Ты часть семьи. А в семье всё делится поровну. Особенно такое.
Наташа посмотрела на мужа долгим взглядом. Тот отвёл глаза.
– Поровну, – повторила она тихо. – Интересное слово.
Она поднялась с дивана.
– Я пойду проветрюсь. Голова разболелась.
– Наташ… – начал Сергей.
– Пять минут, – бросила она через плечо. – Просто пять минут тишины.
Дверь на террасу скрипнула. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо. Наташа облокотилась на перила и закрыла глаза.
Три года назад тётя Клава впервые сказала ей об этом завещании.
«Не перебивай, девочка. Слушай. Я долго думала. Думала-думала… И поняла: если я оставлю дом Серёже – через три месяца после моей смерти Галя его продаст. Не потому, что плохая. А потому что у неё всегда так было: сначала детям, потом внукам, потом правнукам… А потом – опять детям. И так по кругу. А мне хочется, чтобы был один человек, который просто будет здесь жить. Просто любить это место. Просто дышать этим воздухом. И не продавать. Не делить. Не торговать воспоминаниями».
Наташа тогда только кивала. Не верила, что разговор серьёзный.
А он был серьёзным.
Тётя Клава умерла тихо, во сне. Утром 17 октября. Ровно через две недели после того, как последний раз переписала завещание.
Наташа открыла глаза. Внизу, под склоном, блестела река. Та самая, на которой Дима в детстве ловил мальков сачком из старой тюли.
Где-то в доме хлопнула дверь.
Сергей вышел на террасу. Постоял молча рядом.
– Она не со зла, – наконец сказал он.
– Я знаю.
– Но… она права в одном. Дима действительно очень любил тётю Клаву.
– Знаю и это.
Сергей повернулся к ней лицом.
– Что ты собираешься делать?
Наташа долго смотрела на воду.
– Пока не знаю. Но точно знаю одно.
Она повернулась и посмотрела мужу прямо в глаза.
– Я не отдам этот дом. Ни за какие слова о справедливости. Ни за слёзы. Ни за чувство вины. Потому что тётя Клава выбрала меня. Не случайно. Не по ошибке. А осознанно.
Сергей молчал.
– И если твоя мама думает, что сможет меня передавить… – Наташа чуть улыбнулась, но улыбка вышла горькой. – То ей придётся очень сильно удивиться.
В доме снова хлопнула дверь.
Галина Петровна вышла на порог.
– Ну что, Наташенька? Подумала?
Наташа медленно повернулась.
– Подумала. И решила.
Она сделала шаг вперёд.
– Дом остаётся за мной. Как написано в завещании. Как хотела тётя Клава. И точка.
Галина Петровна открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Свекровь посмотрела на сына – ища поддержки. Сергей молчал.
– Тогда… – Галина Петровна выпрямилась. – Тогда мы будем решать это по-другому.
Наташа чуть прищурилась.
– По-другому – это как?
– Мы оспорим завещание. – Голос Галины Петровны стал вдруг твёрдым и деловым. – Есть основания. Есть свидетели. Есть основания считать, что тётя Клава не всегда отдавала себе отчёт в своих действиях.
Наташа почувствовала, как внутри что-то окончательно щёлкнуло.
– Вы действительно собираетесь судиться со мной из-за дома?
– Если ты не одумаешься – да. Собираюсь.
Повисла тяжёлая, звенящая тишина.
Наташа медленно кивнула.
– Хорошо. Тогда готовьтесь. Потому что я тоже не собираюсь отступать.
Она повернулась и пошла в дом.
На пороге остановилась.
– И ещё, Галина Петровна.
Свекровь напряглась.
– Тётя Клава оставила мне не только дом. Она оставила мне дневник. Последние три года она вела его. Каждый день. И там очень много интересного… про вас. Про то, как вы приезжали. Про то, что вы говорили. Про то, как вы просили её переписать завещание. Уже после того, как она его составила.
Галина Петровна побледнела.
– Это… это ложь.
– Нет. Это записи. Её почерк. Даты. Подписи. Всё будет приобщено к делу.
Наташа посмотрела прямо в глаза свекрови.
– Вы уверены, что хотите этого суда? Действительно уверены?
Галина Петровна молчала.
А Наташа тихо закрыла за собой дверь.
И впервые за весь вечер почувствовала, что дышит свободно.
– Мы действительно пойдём в суд, – произнесла Галина Петровна уже на следующий день по телефону, голос ровный, почти деловой. – Я вчера разговаривала с адвокатом. У нас есть все шансы.
Наташа стояла у окна кухни, глядя, как по стеклу медленно ползёт капля дождя. Телефон прижат к уху плечом, руки заняты – она чистила яблоки для шарлотки, которую обещала испечь Диме на выходные.
– Галина Петровна, – ответила она спокойно, – вы уверены, что хотите именно этого?
– А ты уверена, что хочешь оставить всё себе? – парировала свекровь. – Дом большой. Земля хорошая. Это же не просто кирпичи и доски. Это будущее внука.
Наташа положила нож.
– Будущее внука – это когда родители с ним занимаются. Когда его учат, любят, поддерживают. А не когда бабушка с дедушкой пытаются отобрать у мачехи имущество через суд.
В трубке повисла короткая, обиженная тишина.
– Ты никогда не считала Диму своим, – наконец сказала Галина Петровна тихо, с дрожью в голосе. – Вот и вся правда.
Наташа закрыла глаза.
Она вспомнила, как впервые осталась с Димой одна – ему было девять, Сергей уехал в командировку на неделю. Мальчик пришёл из школы, бросил рюкзак в коридоре, прошёл на кухню и молча сел за стол. Наташа поставила перед ним тарелку с оладьями – ещё горячими, с мёдом.
– Ты не моя мама, – сказал он тогда, глядя в тарелку.
– Знаю, – ответила она просто. – Но я здесь. И буду здесь, пока ты сам не попросишь меня уйти.
Он тогда ничего не ответил. Просто съел три оладьи. А на следующий день принёс из школы рисунок – дом у реки, дым из трубы, четыре человечка держатся за руки. Подпись внизу детским почерком: «Мы».
С тех пор прошло четыре года. Рисунок до сих пор висит на холодильнике, приклеенный магнитиком в виде совы.
– Я люблю Диму, – сказала Наташа в трубку. – И именно поэтому не отдам дом. Потому что тётя Клава хотела, чтобы здесь жили люди, которые будут его беречь. А не продавать за деньги.
– Ты просто жадная, – отрезала Галина Петровна. – Вот и всё.
Наташа не стала спорить. Положила трубку.
Вечером Сергей пришёл поздно. Пахло мокрым асфальтом и сигаретами – он курил теперь чаще, чем год назад.
– Мама звонила? – спросил сразу с порога.
– Звонила.
Он снял куртку, повесил на крючок. Долго молчал.
– Она уже заявление в суд готовит. Говорит – есть медицинские справки. Что тётя Клава последние полгода почти не соображала.
Наташа повернулась от плиты.
– А ты что думаешь?
Сергей опустил взгляд.
– Я думаю… что мама не остановится.
– А ты?
Он поднял глаза – впервые за весь разговор посмотрел прямо.
– Я не хочу суда. Не хочу, чтобы Димка видел, как бабушка с мачехой дерутся за дом. Но… я не знаю, как её остановить.
Наташа подошла ближе.
– Тогда решай. На чьей ты стороне.
– Я на стороне семьи, – ответил он тихо. – Нашей семьи. Твоей, моей и Диминой.
– Тогда скажи это своей матери. Прямо. Без «но» и «может быть».
Сергей кивнул. Но Наташа видела – в глазах страх. Тот самый, детский, когда боишься обидеть маму больше, чем кого бы то ни было на свете.
На следующее утро Дима пришёл к Наташе в комнату. Постучал – как она учила. Вошёл только после «можно».
– Тёть Наташ, – сказал он, теребя край футболки. – Папа с бабушкой ругаются из-за дома тёти Клавы?
Наташа отложила книгу.
– Да, солнышко. Ругаться будут.
Мальчик подошёл ближе, сел на краешек кровати.
– А если бабушка выиграет суд… мы что, переедем?
– Нет, – ответила Наташа твёрдо. – Мы никуда не переедем. Это наш дом. Тётя Клава так решила.
Дима помолчал.
– Она мне говорила… перед тем, как… ну… – он сглотнул, – говорила, что дом – это когда люди в нём счастливы. А не когда в нём деньги считают.
Наташа притянула его к себе. Обняла. Он не отстранился – уже давно не отстранялся.
– Она была очень умная женщина, – прошептала Наташа в его макушку. – И очень тебя любила.
– Я тоже её любил, – ответил Дима приглушённо. – И тебя люблю. И папу. И даже бабушку… только когда она не кричит.
Наташа улыбнулась сквозь слёзы.
– Тогда давай договоримся: мы будем делать так, чтобы никто не кричал. Ладно?
– Ладно.
Он отстранился, посмотрел серьёзно.
– А если бабушка всё равно будет судиться?
Наташа глубоко вдохнула.
– Тогда я покажу ей дневник тёти Клавы. Там всё написано. Всё, что она думала. И про бабушку тоже.
Дима кивнул – по-взрослому, без лишних вопросов.
– Я пойду уроки делать, – сказал он. – А ты… не бойся, ладно? Я с тобой.
Когда дверь за ним закрылась, Наташа позволила себе заплакать. Тихо, без всхлипов. Просто сидела и плакала – от облегчения, от любви, от усталости.
А потом встала, умылась холодной водой и пошла в маленькую комнату, которую тётя Клава называла «кабинетиком». Там, в нижнем ящике старого секретера, лежала толстая тетрадь в клеточку. Коричневая обложка, потёртые уголки. На первой странице аккуратным почерком:
«Для Наташи. Если что-то случится – читай. И не отдавай никому, пока сама не решишь».
Наташа открыла тетрадь на последней заполненной странице.
Запись от 12 июня – за четыре месяца до смерти.
«Сегодня опять приезжала Галя. Привезла пирожки с капустой – якобы угостить. А сама начала издалека: мол, Клава, ты подумай ещё раз, Серёжа ведь сын мой, а Димочка – кровь родная. Наташа хорошая девочка, но дом – это слишком. Я ей сказала: Галя, я уже всё решила. Дом будет у Наташи. Потому что она здесь дышит. А вы все – только считаете. Галя обиделась. Сказала, что я неблагодарная. Уехала. Пусть. Главное – Наташа не должна знать, как они давят. Не должна чувствовать себя виноватой. Она и так много взяла на себя».
Наташа перевернула страницу. Ещё одна запись.
«Галя звонила вчера три раза. Говорит – адвокат посоветовал: если есть свидетели, что я путалась в последние месяцы, можно оспорить. Смешно. Я путалась? Да я лучше их всех помню, кто когда и сколько денег просил».
Наташа закрыла тетрадь. Положила ладонь на обложку.
– Спасибо, тёть Клав, – прошептала она. – Я справлюсь.
Вечером того же дня пришло сообщение от Сергея:
«Мама подала заявление в суд. Завтра будет предварительное слушание по принятию заявления. Я не пошёл с ней. Сказал, что не поддерживаю. Она плачет. Но я не пошёл».
Наташа ответила одной фразой:
«Приезжай домой. Поговорим».
Когда Сергей вошёл в дом, Дима уже спал. Наташа сидела за кухонным столом с открытой тетрадью.
– Вот, – сказала она просто. – Это её слова. Последние три года. Почитай.
Сергей сел. Начал читать. Сначала молча. Потом глаза заблестели.
– Она… она всё записывала, – прошептал он.
– Да. Всё.
Он дочитал до конца. Закрыл тетрадь. Долго молчал.
– Я поговорю с мамой ещё раз, – сказал наконец. – Последний раз. Если не поможет… я буду свидетельствовать в твою пользу. И Диму спрошу – он уже большой. Пусть сам скажет, где хочет жить.
Наташа взяла его за руку.
– Спасибо.
– Нет, – ответил он. – Это тебе спасибо. За то, что не сдалась. И за то, что любишь моего сына.
Они сидели так долго – молча, держась за руки.
А на следующий день утром раздался звонок в дверь.
На пороге стояла Галина Петровна. Одна. Без сумочки. Без привычной прямой спины. Просто женщина с красными глазами.
– Можно войти? – спросила тихо.
Наташа отступила в сторону.
– Проходите.
Галина Петровна прошла в кухню. Села на краешек стула.
– Я… я вчера полночи не спала. Думала.
Наташа молча налила ей воды. Поставила стакан.
– Я прочитала… нет, Серёжа мне показал часть записей. Не все. Но достаточно.
Она подняла взгляд – в нём было что-то новое. Не злость. Не обида. Страх.
– Клава правда всё это писала?
– Да.
Галина Петровна опустила голову.
– Я не хотела… я думала… думала, что если дом будет у Димочки, то он будет помнить нас. Что мы для него сделали. А теперь… теперь я вижу, что только хуже сделала.
Наташа молчала. Ждала.
– Я отзову заявление, – сказала свекровь почти шёпотом. – Сегодня же. Но… можно я попрошу одну вещь?
– Какую?
– Можно я иногда буду приезжать? Не с вещами. Не с разговорами о деньгах. Просто… посидеть с Димочкой. Погулять у реки. Посмотреть, как он рыбу ловит.
Наташа долго смотрела на неё.
– Можно, – ответила наконец. – Но только если вы перестанете говорить, что я чужая. И перестанете считать этот дом «несправедливым».
Галина Петровна кивнула. Слёзы капнули на стол.
– Я постараюсь. Правда постараюсь.
Когда она ушла, Наташа вышла на крыльцо. Дождь кончился. Над рекой поднимался туман. Где-то вдалеке кричала цапля.
Сергей подошёл сзади, обнял за плечи.
– Всё?
– Пока всё, – ответила она. – Но дальше будет видно.
Он поцеловал её в висок.
– Я горжусь тобой.
Наташа улыбнулась – впервые за много дней по-настоящему.
– А я горжусь нами.
И они стояли так – вдвоём, глядя на реку, на дом, на жизнь, которую тётя Клава оставила им в наследство. Не только стены и землю. А ещё – право быть счастливыми.
– Я отозвала заявление, – сказала Галина Петровна, когда через неделю снова появилась на пороге. В руках – ничего, только старенькая вязаная кофта на плечах и виноватый взгляд. – Всё. Больше никаких судов.
Наташа стояла в дверях, не торопясь приглашать внутрь. Дождь только что кончился, с крыши капало, и каждая капля падала в лужу с тихим, размеренным звуком.
– Хорошо, – ответила она просто. – Проходите.
Они сели на кухне. Галина Петровна долго смотрела в чашку с чаем, который Наташа поставила перед ней молча.
– Я думала… всю неделю думала, – начала она наконец. – Ночью почти не спала. Всё вспоминала, как Клава мне говорила: «Галя, ты всегда хочешь, чтобы было по-твоему. А жизнь не всегда по-твоему бывает». Я тогда обижалась. А теперь понимаю – она была права.
Наташа молчала. Ждала.
– Я ведь не из жадности, Наташенька. Правда не из жадности. – Голос дрогнул. – Я боялась. Боялась, что если дом уйдёт чужим рукам…, то и Димочка со временем забудет, откуда он родом. Забудет речку, где удил рыбу. Забудет, как тётя Клава учила его варить варенье. Забудет нас всех.
– Он не забудет, – тихо сказала Наташа. – Потому что мы будем ему напоминать. Не словами. А тем, что будем здесь жить. Будем встречать его после школы. Будем печь пироги. Будем звать вас в гости.
Галина Петровна подняла глаза – в них стояли слёзы.
– Ты правда не прогонишь меня совсем?
– Нет. – Наташа покачала головой. – Но будут правила. Чёткие. Без обсуждений.
Свекровь кивнула – быстро, почти торопливо.
– Назови.
– Первое. Больше никогда не говорите, что я чужая. Ни при мне, ни при Диме, ни при Сергее. Я – жена Сергея. Мачеха Димы. Хозяйка этого дома. Точка.
– Хорошо.
– Второе. Приезжаете – предупреждаете заранее. Хотя бы за день. Не «я уже в дороге». Не «заскочила по пути». Мы должны знать.
– Договорились.
– Третье. Никаких разговоров о том, что «надо бы продать», «надо бы поделить», «справедливо было бы». Эту тему закрыли навсегда.
Галина Петровна опустила взгляд. Помолчала.
– Я поняла.
– И четвёртое, – Наташа чуть смягчила голос. – Когда будете с Димой – будьте просто бабушкой. Не воспитателем, не контролёром. Просто бабушкой, которая любит внука. Которая слушает его, а не учит, как правильно жить.
Свекровь долго молчала. Потом медленно кивнула.
– Я постараюсь. Правда постараюсь. У меня… у меня ведь больше никого нет. Только вы. Только Димочка.
Наташа почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не до конца. Но достаточно, чтобы дышать стало легче.
– Тогда начнём с малого, – сказала она. – В субботу Дима хочет на речку. С удочкой. Приезжайте к одиннадцати. Вместе пойдём.
Галина Петровна улыбнулась – робко, почти неуверенно.
– Приеду. Спасибо тебе, Наташенька.
Когда она ушла, Наташа вышла на крыльцо. Солнце уже пробивалось сквозь тучи. В воздухе пахло мокрой землёй и хвоей.
Сергей подошёл сзади, обнял.
– Всё?
– Пока всё, – ответила она, прислонившись к его плечу. – Но кажется… кажется, теперь правда всё.
Он поцеловал её в макушку.
– Ты молодец.
– Мы молодцы, – поправила она. – Все вместе.
Вечером того же дня Дима забрался к ней на колени – как в детстве, хотя уже почти вымахал.
– Бабушка Люда придёт в субботу?
– Придёт.
– И не будет ругаться?
– Не будет. Мы договорились.
Он помолчал, потом спросил тихо:
– А тётя Клава… она бы обрадовалась?
Наташа прижала его к себе.
– Она бы очень обрадовалась. Потому что хотела одного – чтобы здесь были любовь и мир. А не ссоры и суды.
Дима кивнул.
– Тогда я ей скажу. Когда буду рыбу ловить. Она же слышит, да?
– Конечно слышит, – улыбнулась Наташа. – Обязательно слышит.
Прошёл год.
Дом стоял на том же месте – у реки, среди сосен. Только теперь на веранде появились новые качели – широкие, деревянные, с мягкими подушками. Дима сам их красил летом – весь перемазался синей краской, зато теперь каждый вечер они качаются втроём: он, Наташа и Сергей.
Галина Петровна приезжает часто, но всегда звонит заранее. Привозит варенье – малиновое, вишнёвое, крыжовенное. Иногда остаётся ночевать в маленькой комнате наверху. Иногда просто сидит на крыльце с Димой, смотрит, как солнце садится за реку, и молчит. Просто молчит рядом.
Иногда она всё ещё начинает фразу со слов «в наше время…», но быстро замолкает, поймав взгляд Наташи. И улыбается – виновато, но тепло.
А Наташа иногда по вечерам открывает тетрадь тёти Клавы. Не часто. Только когда тяжело. Читает пару страниц – и закрывает. Потому что понимает: всё уже сказано. Всё уже сделано.
Последняя запись в тетради – от 3 октября, за две недели до смерти.
«Сегодня Наташа привезла мне астры. Жёлтые. Мои любимые. Сидели на кухне, пили чай. Она молчала, а я молчала. И нам было хорошо. Я посмотрела на неё и подумала: вот оно. Настоящее. Когда человеку не надо ничего доказывать. Когда он просто есть – и этого достаточно.
Я не ошиблась. Дом будет у неё. И точка». Наташа закрывает тетрадь. Кладёт ладонь на обложку.
– Спасибо, тёть Клав, – шепчет она в тишину.
А за окном уже ночь. Звёзды отражаются в реке. Дом спит. И в нём – тепло, покой и люди, которые наконец-то научились быть вместе.
Рекомендуем: