– Ты серьёзно? — голос Андрея дрогнул на последнем слове, словно он всё ещё надеялся, что это просто вспышка раздражения, которая вот-вот уляжется.
Екатерина стояла посреди кухни, скрестив руки на груди так крепко, будто пыталась удержать внутри всё, что уже рвалось наружу. Вечерний свет из окна падал ей на лицо, и в этом свете особенно отчётливо проступали две тонкие вертикальные складки между бровей — те самые, которые появлялись только тогда, когда терпение действительно подходило к концу.
– Абсолютно, — ответила она тихо, но так, что тишина после её слов казалась громче любого крика. — Ты обещал. Без меня. Без единого слова. Просто взял и решил за нас двоих, что в нашей квартире будут жить ещё четверо человек. На неопределённый срок.
Андрей провёл рукой по волосам — привычка, которая всегда выдавала его растерянность.
– Ну… не четверо сразу. Сначала тётя Галя с дядей Севой, пока им квартиру не подберут. А Ленка с детьми… она сама сказала, что ненадолго. Пока работу найдёт.
– Ага, — Катя коротко, безрадостно усмехнулась. — «Ненадолго». Сколько раз мы уже слышали это волшебное слово от твоих родственников?
Она отвернулась к окну. За стеклом медленно темнел двор, зажигались жёлтые прямоугольники в окнах соседних домов. Обычный осенний вечер. Только внутри их собственной квартиры больше ничего обычного не осталось.
Андрей сделал шаг вперёд.
– Катюш, послушай… Они же не чужие. Тётя Галя меня растила, когда мама в больнице лежала. Полгода. А дядя Сева… ну, ты знаешь, у него сейчас всё рушится. А Ленка… она одна с двумя детьми, Кать. Куда ей деваться?
– Я не предлагаю выгнать их на улицу, — Катя повернулась к нему, и в её голосе впервые за вечер появилась усталость, а не только сталь. — Я предлагаю, чтобы ты хотя бы раз в жизни спросил у меня, прежде чем раздавать обещания от нашего общего имени. Чтобы мы вместе решали, готовы ли мы к такому. Вместе. А не так, что я узнаю об этом, когда уже куплены билеты и вещи собраны.
Андрей опустил голову. Молчание повисло между ними тяжёлое, почти осязаемое.
– Я думал… думал, ты поймёшь, — наконец выговорил он. — Что это же семья.
– Семья, — повторила Катя медленно, словно пробуя слово на вкус. — Знаешь, Андрюша, я тоже когда-то так думала. Когда твоя двоюродная сестра приезжала «на три дня», а прожила полтора месяца. Когда тётя Рая оставила у нас на хранение «всего несколько коробок», а потом выяснилось, что это вся её летняя одежда на три сезона. Когда твой брат ночевал у нас неделю, потому что «поссорился с женой», а на самом деле просто не хотел ехать домой.
Она сделала глубокий вдох.
– Я всё это терпела. Потому что любила тебя. Потому что понимала, что для тебя эти люди — важная часть жизни. Но сейчас… сейчас я понимаю, что моя любовь не должна означать, что у меня больше нет права на собственную жизнь. На собственный дом. На возможность хотя бы раз прийти с работы и не гадать, кто сегодня спит в детской, а кто занял диван в гостиной.
Андрей смотрел на неё, и в его глазах было столько боли, что Кате на мгновение стало его жалко. Почти.
– То есть ты правда хочешь, чтобы я… съехал? — спросил он тихо.
– Я хочу, чтобы ты понял, каково это, — ответила она. — Понял на своей шкуре. А понять ты сможешь, только когда сам окажешься в такой же ситуации. Когда будешь жить с людьми, которых любишь, но которые каждый день напоминают тебе, что это не совсем твой дом. Что здесь действуют их правила, их привычки, их представления о порядке и чистоте.
Она помолчала, потом добавила почти шёпотом:
– Я не злюсь, Андрюш. Я просто… устала быть всегда понимающей. Устала быть той, кто всегда подвинется, всегда потерпит, всегда найдёт место в шкафу, всегда приготовит на всех. Я хочу хоть раз почувствовать, что это и мой дом тоже.
Андрей долго молчал. Потом тяжело опустился на стул.
– Когда они приезжают? — спросил он, глядя в пол.
– Послезавтра. Тётя Галя уже билеты купила. Тебе же сообщила.
Он кивнул, словно вспоминая.
– Я… я поговорю с ними. Скажу, что нужно подыскать другой вариант.
– Поздно, — мягко сказала Катя. — Ты уже дал слово. А слово для твоих родных — это святое. Ты же сам всегда так говоришь.
Она подошла ближе, присела на корточки перед ним, заглянула в лицо.
– Я не хочу войны, Андрюш. Я не хочу скандалов и разрывов отношений. Но я и не хочу больше жить в постоянном ожидании, что вот-вот опять кто-то приедет «ненадолго». Поэтому выбирай. Либо мы вместе устанавливаем правила, по которым живём в этом доме. Либо… ты на какое-то время поживёшь с ними там, где они будут себя чувствовать хозяевами. Полностью. Без оглядки на меня.
Андрей смотрел на неё долго, очень долго.
– Ты правда готова к этому? — наконец спросил он.
– Нет, — честно ответила Катя. — Но я уже готова к тому, что происходит сейчас. И мне это больше не нравится.
Она поднялась, провела рукой по его плечу — лёгкое, почти невесомое прикосновение.
– Подумай, ладно? Спокойно. Без эмоций. Я не ставлю ультиматумов. Я просто… прошу тебя почувствовать то же, что чувствую я уже много лет.
Катя вышла из кухни. Тихо закрыла за собой дверь.
Андрей остался сидеть в тишине. Слышно было, как в комнате тихо щёлкают настенные часы. Потом за окном проехала машина. Потом где-то на площадке хлопнула дверь лифта.
Он сидел и впервые за много лет пытался представить себе, каково это — прийти домой и понять, что здесь уже не совсем твой дом. Что кто-то другой уже решил, где будут лежать твои вещи. Что кто-то другой уже повесил свои полотенца в ванной. Что кто-то другой уже поставил свою посуду в шкаф.
И от этой мысли у него вдруг похолодели пальцы.
Прошло три дня. Три дня, которые Андрей провёл в каком-то странном оцепенении.
Он не кричал. Не хлопал дверями. Не пытался переубеждать. Просто молча собрал спортивную сумку, ноутбук, несколько рубашек, зубную щётку. Всё, что могло понадобиться на первое время.
Катя наблюдала за этим издалека — из кухни, из коридора, из дверного проёма детской, где сейчас стояла пустая кроватка, которую они так и не успели разобрать после того, как продали коляску. Она не помогала. Не мешала. Просто смотрела, и в её взгляде не было ни торжества, ни злости — только глубокая, почти физическая усталость.
Когда Андрей уже стоял в прихожей, держа ключи в руке, она подошла.
– Я снял квартиру на две недели, — сказал он тихо. — На Пироговке. Двушка, мебель есть. Недалеко от метро.
Катя кивнула.
– Хорошо.
– Я буду заезжать… за вещами. Если что-то понадобится.
– Конечно.
Он помедлил.
– Катюш… ты правда думаешь, что это поможет?
Она посмотрела ему прямо в глаза — впервые за последние дни без защитной стены из обиды.
– Я не знаю, поможет ли. Но я знаю точно: так, как было, — больше нельзя.
Андрей опустил взгляд на сумку у своих ног. Потом медленно кивнул.
– Я позвоню, когда устроюсь.
– Хорошо.
Дверь закрылась за ним мягко, почти беззвучно.
В квартире стало очень тихо.
Катя стояла посреди коридора ещё несколько минут, прислушиваясь к этой новой тишине. Потом медленно прошла на кухню, включила чайник. Села за стол. Положила руки на холодную столешницу и вдруг поняла, что впервые за много лет может просто посидеть в тишине, не ожидая ничьего звонка в дверь, ничьего «ой, а можно я сейчас…», ничьего «а где у вас тут…».
Чайник закипел. Она не встала.
На следующий день позвонила тётя Галя.
– Андрюшенька, мы уже в поезде! Завтра в девять утра будем на Казанском. Встретишь?
Андрей, сидя на чужом продавленном диване в съёмной квартире, где пахло чужим стиральным порошком и немного сыростью, глубоко вдохнул.
– Тёть Галь, я… я не дома сейчас. Снимаю квартиру отдельно. На Пироговке.
В трубке повисла длинная, очень длинная пауза.
– Как это… снимаешь? — наконец спросила тётя Галя, и в голосе её звучало неподдельное изумление. — А как же… мы же договорились…
– Я знаю, — тихо сказал Андрей. — Я обещал. И я сдержу слово. Вы будете жить у меня. Просто… не в той квартире, где мы с Катей жили вместе. А здесь. На Пироговке.
Снова тишина.
Потом тётя Галя спросила уже другим, гораздо более осторожным тоном:
– Вы поссорились?
– Нет, — ответил Андрей, и это была почти правда. — Мы… договорились, что я поживу какое-то время отдельно. Чтобы всем было комфортнее.
Он слышал, как тётя Галя тяжело дышит в трубку.
– Андрюша… мы же не хотели… мы думали…
– Я знаю, — перебил он мягко. — Я всё понимаю. Просто… приезжайте. Я встречу. Адрес скину сейчас в мессенджер.
Он положил трубку и долго смотрел на выцветшие обои в комнате, которую ещё вчера никто не называл «нашей».
На следующий день он стоял на перроне Казанского вокзала с двумя большими пакетами из «Перекрёстка» — хлеб, молоко, сыр, колбаса, огурцы, чай, сахар. Всё, что обычно покупают, когда приезжают гости.
Тётя Галя вышла первой — маленькая, сухонькая, в неизменном сером пальто и берете. За ней дядя Сева — огромный, медленный, с двумя тяжёлыми чемоданами. Потом Лена — бледная, с тёмными кругами под глазами, держащая за руки шестилетнего Тимку и трёхлетнюю Соню, которые уже устали и хотели спать.
Все они смотрели на Андрея с одинаковым выражением — смесь вины, растерянности и тревожного ожидания.
– Ну… здравствуйте, — сказал Андрей, стараясь улыбнуться. — Поехали. Машина внизу.
В машине было тесно. Соня сразу заплакала. Тимка начал спрашивать «а долго ещё?». Лена пыталась их успокоить. Дядя Сева молчал, глядя в окно. Тётя Галя то и дело оборачивалась к Андрею:
– Андрюш, а ты точно уверен, что так надо? Может, мы всё-таки к вам…
– Нет, тёть Галь, — ответил он спокойно. — Всё правильно. Всё так, как нужно.
Квартира на Пироговке встретила их запахом чужой жизни и слегка покосившимся шкафом в прихожей.
Две комнаты. Кухня-гостиная. Санузел, где едва помещались два человека одновременно. Балкон, на котором можно было курить только высунувшись по пояс.
Андрей помог занести вещи. Разложил пакеты с продуктами. Показал, где что лежит.
– Вот здесь диван раскладывается, — сказал он, показывая Лене с детьми. — Там две кровати. Тимке и Соне будет удобно. А вы с Севой, тёть Галь, в комнате. Там двуспальная.
Все молчали.
Потом тётя Галя тихо спросила:
– А ты где будешь?
– На кухне, — улыбнулся Андрей. — Там раскладушка. Нормально.
Он не стал говорить, что раскладушку он купил сегодня утром и что спина у него уже ноет от одной мысли о ней.
Вечером, когда дети наконец уснули, взрослые сидели на кухне вокруг маленького стола. Андрей заварил всем чай.
Тётя Галя долго вертела чашку в руках.
– Андрюш… скажи честно. Катя нас выгнала?
– Нет, — ответил он. — Катя никого не выгоняла. Она просто… попросила меня понять, каково это.
– Каково — что? — спросил дядя Сева, впервые за вечер подав голос.
Андрей посмотрел на него — большого, усталого, растерянного.
– Каково жить в чужом доме. Где каждый день нужно спрашивать разрешения. Где нельзя передвинуть стул без того, чтобы кто-то не заметил. Где твои привычки — это уже не твои привычки, а «неудобство» для хозяев.
Он помолчал.
– Я много лет думал, что это нормально. Что родственники — это святое. Что нужно всегда открывать дверь. А потом… потом я увидел, как Катя смотрит на очередной чемодан в прихожей. Как она улыбается через силу, когда кто-то в третий раз за день спрашивает, где у нас сахар. Как она уходит на балкон, чтобы просто подышать одной.
Тётя Галя опустила глаза.
– Мы не хотели её обидеть…
– Я знаю, — тихо сказал Андрей. — И она знает. Просто… у каждого человека есть предел. И у неё он закончился.
Лена, которая до этого молчала, вдруг всхлипнула.
– Прости, Андрюш… Я думала… думала, что вы с радостью. У вас же просторно…
– Было просторно, — кивнул Андрей. — Пока не стало тесно от чужих ожиданий.
Он встал, поставил чайник снова.
– Ладно. Давайте спать. Завтра тяжёлый день. Нужно искать вам работу, квартиру… Я помогу, чем смогу.
Он вышел на балкон. Закурил. Смотрел на огни ночной Москвы и думал о том, что впервые за много лет спит не дома. И что это странным образом… освобождает.
В это же самое время Катя сидела в их большой квартире одна. Свет горел только в кухне. На столе стояла недопитая чашка остывшего чая.
Она не плакала.
Просто сидела и слушала тишину, которой так долго не было.
И впервые за долгое время ей не хотелось никого примирять, никого успокаивать, никого уговаривать.
Ей просто хотелось, чтобы завтра утром она могла проснуться в своей постели. Одна. И чтобы никто не спрашивал её, что сегодня на завтрак.
Она закрыла глаза.
И улыбнулась — очень тихо, очень осторожно.
Прошёл месяц. Ровно тридцать один день с того вечера, когда Андрей закрыл за собой дверь родной квартиры.
Квартира на Пироговке превратилась в маленький, очень тесный, но удивительно честный мир.
По утрам Соня просыпалась первой и топала босыми ножками на кухню требовать кашу. Андрей варил её на всех – большую кастрюлю, потому что Тимка ел за двоих, а дядя Сева любил добавлять сгущёнки столько, что получалась почти конфета. Тётя Галя хлопотала рядом, молча вытирая стол после каждого, кто проходил мимо, — старая привычка, от которой она так и не смогла избавиться.
Лена устраивалась на работу. Сначала собеседования, потом пробные смены, потом — наконец — взяли в небольшую бухгалтерскую фирму недалеко от метро. Она приходила домой уставшая, но с каким-то новым, тихим светом в глазах. В первый раз, когда принесла первую зарплату, купила торт и поставила его посреди стола без слов. Все поняли.
Андрей жил на раскладушке. Каждое утро собирал её в узкий коридор, чтобы днём можно было пройти. Каждое утро разгибался с хрустом в пояснице и думал: «Ещё день — и спина окончательно скажет «прощай»». Но не жаловался. Ни разу.
По вечерам они садились все вместе. Иногда просто молчали, глядя в телевизор. Иногда говорили.
Однажды тётя Галя, помешивая чай, вдруг сказала:
– Андрюш… мы ведь сильно вас стеснили тогда, да?
Андрей долго смотрел в свою чашку.
– Не вас. Не вас лично. Просто… мы с Катей привыкли, что наш дом — это только наш. А потом он вдруг стал общим. И я долго не понимал, почему ей от этого так тяжело.
Тётя Галя вздохнула.
– Я думала — чем больше нас, тем теплее. А получается… тесно.
– Получается тесно, — тихо подтвердил Андрей.
На тридцать второй день Лена нашла квартиру. Небольшую однушку в соседнем районе. Договорилась о съезде через неделю. Дядя Сева уже неделю работал в охране на складе — ночные смены, зато стабильно. Тётя Галя сказала, что поедет с ними.
– Мы же не навсегда к вам приехали, — сказала она, глядя Андрею прямо в глаза. — Просто… пока всё не наладится.
Андрей кивнул.
– Я знаю.
Вечером того же дня он позвонил Кате.
Она взяла трубку после третьего гудка.
– Привет.
– Привет, — ответил он. Голос был непривычно хриплым — то ли от усталости, то ли от волнения.
– Как там у вас? — спросила она спокойно.
– Тесно. Шумно. Очень по-домашнему. И… я всё понял.
Катя молчала в трубку.
– Понял, — повторил он тише. — Что нельзя решать за двоих. Что «семья» — это не только кровь. Что иногда «помочь» значит — сначала спросить, нужно ли это. И что… я очень соскучился.
Она снова помолчала.
Потом тихо спросила:
– Когда они съезжают?
– Через неделю. Лена нашла квартиру. Все вместе поедут туда.
– А ты?
– А я… хочу вернуться домой. Если ты ещё не передумала.
Катя долго не отвечала. Андрей слышал, как она дышит — ровно, спокойно, но с лёгкой дрожью на выдохе.
– Приезжай завтра вечером, — наконец сказала она. — После того, как проводишь их. Без вещей. Просто… приходи.
Он закрыл глаза. По щеке скатилась одна горячая капля — он даже не сразу понял, что это слеза.
– Хорошо, — прошептал он. — Завтра вечером.
На следующий день они провожали родных. Такси было забито под завязку — чемоданы, пакеты, детские коляски, коробка с игрушками. Все обнялись на прощание. Тётя Галя крепко прижала Андрея к себе и прошептала на ухо:
– Прости нас, сынок. И береги её.
Когда машины уехали, Андрей остался стоять на тротуаре один. Он не спешил. Сначала прошёл пешком до метро. Потом ехал, глядя в окно на знакомые улицы. Потом шёл от станции до дома — медленно, словно растягивая последние минуты одиночества.
Поднялся на свой этаж. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её.
Катя стояла в коридоре. В домашнем свитере, который он так любил. Волосы собраны в небрежный пучок. На щеках — лёгкий румянец.
Они смотрели друг на друга долго. Очень долго.
Потом Катя шагнула вперёд и просто обняла его. Крепко. Так, как не обнимала уже очень давно.
– Добро пожаловать домой, — сказала она тихо, уткнувшись ему в плечо.
Андрей вдохнул знакомый запах — шампунь, немного кофе, немного её самой — и почувствовал, как внутри наконец-то отпускает то, что сжималось целый месяц.
– Я больше никогда… — начал он.
– Знаю, — перебила она мягко. — Я верю.
Они стояли так ещё долго — посреди коридора, который вдруг снова стал их собственным.
А потом Катя отстранилась, взяла его за руку и повела на кухню.
– Я испекла пирог, — сказала она. — С яблоками. Как ты любишь.
Андрей улыбнулся — впервые за много дней по-настоящему.
– Тогда… за стол?
– За стол, — кивнула она.
И они сели ужинать вдвоём. Без гостей. Без чужих чемоданов в прихожей. Без чужих правил. Просто они. Дома.
Рекомендуем: