Новогодняя смена
Тридцать первое декабря в городе было похоже на разбуженный улей. Воздух звенел от мороза, предвкушения и всеобщей спешки. К вечеру лицы пустели с каждой минутой, унося людей в тёплые круги семейного света, запаха мандаринов и хвои. «У Марфы» же вечер превратился в тихую, уютную гавань для тех, кому некуда или не с кем было идти. Для одиноких иностранцев, для пар, сбежавших от родни, для вечных странников.
Тридцать первое декабря в кафе «У Марфы» был днём особенного, сонного безумия.
Город превратился в нетерпеливое ожидание праздника , а внутри маленького кафе кипела своя, трудовая жизнь. Марфа Савельевна, вопреки всему, решила работать до десяти вечера — «для потерянных душ, которым некуда идти». Алиса и Ира добровольно взяли эту смену, да ещё и все последующие праздничные дни. Двойная оплата за десять дней означала свободу от финансовых забот на несколько месяцев вперёд. Сессия была сдана на одни пятёрки, и перспектива провести каникулы в пустой, тёплой квартире, отсыпаясь и читая книги, казалась им роскошнее любого курорта.
- Десять дней праздников — как целый месяц работы, — подсчитала Ира, сверкая глазами. — Сессию сдали, отоспимся потом. Зато купим тебе новые сапоги, а мне — тот графический планшет».
Алиса сообщила родителям о своем решении. Они немного расстроились, но приняли решение дочери. Она обещала приехать на пару дней в конце каникул. Ира вообще никуда не спешила, только если в детский дом...
Они работали в слаженном, праздничном ритме. Нарядили кафе гирляндами, которые Марфа достала с антресолей, поставили в центре зала небольшую искусственную ёлку, украшенную старыми игрушками и фигурками из кофейных зёрен. В воздухе витал запах глинтвейна, кофе и коричного гречневого печенья. Было тепло, немного грустно из- за уходящего года и по-особенному мирно.
Подруги работали в унисон, отлаженным механизмом. Ира, взъерошенная и решительная, управлялась на кухне, где пахло глинтвейном, гречневым печеньем и её фирменным «новогодним» супом для сотрудников , выпечкой , салатами и немногочисленными вторыми. Кафе специализировалось на сдобе и напитках, десертах.. Алиса скользила между столиками, обслуживая редких гостей — одиноких стариков, влюблённую парочку, опоздавших на поезд туристов, студентов , замерзших на празднике у елки . На душе у неё было спокойно, почти празднично. Здесь, в этом труде, была честная усталость и ясная цель. Никаких призраков из прошлого, никаких болезненных «предложений». Только звон посуды, запах корицы и тихое предвкушение своего, выстраданного отдыха.
Алиса чувствовала странную, глубокую удовлетворённость. Она была на своём месте. Здесь, среди тихого звона чашек, в свете гирлянд, с Ирой на кухне, напевающей похабные частушки под шум воды. Это была их территория, их выбор. Никаких вынужденных улыбок за семейным столом Соколовых, никакого напряжения. Только работа, которая приносила не только деньги, но и ощущение прочного, честного дна под ногами.
В шесть вечера, когда за окнами окончательно стемнело и зажглись гирлянды, дверь кафе открылась, впустив порцию морозного воздуха и… его.
Данила.
Он стоял на пороге в длинном элегантном пальто, с небольшим, но явно дорогим кейсом в руке. На лице — смесь торжественности и нервной решимости. Он выглядел так, будто только что сошёл с трапа частного самолёта, а не приехал на такси.
— Алиса, — произнёс он, и его голос прозвучал громко в полупустом зале. — Я знал, что найду тебя здесь.
Все взгляды — старика у окна, влюблённых, студентов, семьи с двумя детками , Иры, выглянувшей из-за двери кухни, — устремились на него. Алиса замерла с подносом в руках. В груди что-то ёкнуло — не радость, а тревожный, тяжёлый звонок.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она, и её голос прозвучал чуть хрипло от напряжения.
— Я приехал, чтобы ты не была одна в Новый год, — заявил он, как будто озвучивал очевидную и благородную истину. — Это неправильно. Мы — семья. Ты должна быть с семьёй.
Он прошёл к столику в центре, снял пальто, демонстративно устроился, словно собирался провести здесь весь вечер.
— Я забронировал номер в «Гранд Отеле». Мы можем поужинать там. Я… мне нужно с тобой серьёзно поговорить.
Ира вышла из-за стойки, подбоченясь. Её лицо было красно не от жара плиты, а от ярости.
— Ты что, не понял в прошлый раз? Тебя здесь не ждали и не ждут.
— Я разговариваю с сестрой, — холодно парировал Данила, даже не глядя на неё. Его взгляд был прикован к Алисе. — Алиса, пожалуйста. Это важно.
Марфа Савельевна вышла из подсобки, оценивающе посмотрела на гостя, потом на Алису. В её взгляде был вопрос.
— Я работаю, Данила, — твёрдо сказала Алиса, ставя поднос на стойку. — У меня смена до одиннадцати . И после смены у меня есть свои планы.
— Я заплачу за твой прогул в десять раз больше, — отрезал он, и в его тоне впервые прозвучало раздражение. — Это же бессмысленно, торчать здесь! Я приехал сделать тебе предложение. Сегодня. Под бой курантов.
В кафе воцарилась гробовая тишина. Даже чайник перестал шипеть с кофемашиной казалось. Старик за соседним столиком поперхнулся кофе.
Алиса почувствовала, как пол уходит из-под ног. Не здесь. Только не здесь, не сейчас. Не в её убежище, не в её рабочий день, который должен был закончиться тихо и спокойно.
— Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Ты действительно с ума сошёл. Я тебе уже всё сказала.
— Ты говорила сгоряча! — он повысил голос, вставая. — Ты не понимаешь! Это логичное завершение! Мы восстановим семью, но на своих условиях! Я могу дать тебе всё! Зачем тебе эта… эта конура в старой хрущебе и этот тяжкий труд?
Он с презрением обвёл взглядом кафе, и этот взгляд упал на Иру, на Марфу Савельевну, на скромную гирлянду над барной стойкой. В этом взгляде было столько отвращения к их общему, нажитому трудом миру, что у Алисы внутри всё перевернулось.
— Это не конура, — её голос зазвучал низко и опасно. — Это мой дом. Моя работа. Моя жизнь. И ты в неё не вписываешься. Никак. Никогда.
— Алиса, — он сделал шаг к ней, и в его глазах загорелся странный, фанатичный свет. — Я люблю тебя. Всегда любил. Скажи «да». Сейчас. И мы уедем отсюда. Навсегда.
Он сунул руку в карман пиджака. Алиса отпрянула, как от змеи, предчувствуя бархатную коробочку.
Но тут в дело вмешалась Марфа Савельевна. Она не повысила голос. Она просто подошла к Даниле, заслонив собой Алису, и посмотрела на него своими чёрными, проницательными глазами.
— Молодой человек, — сказала она тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Вы мешаете работе моего заведения и доставляете дискомфорт моим сотрудницам и гостям. Я предлагаю вам покинуть мое кафе «У Марфы». Сейчас.
— Я клиент! — взорвался Данила.
— Нет, — возразила Марфа. — Клиент платит за кофе и ведёт себя прилично. Вы — нет. Ира, вызови полицию, пожалуйста. Скажи, что пьяный дебошир мешает работе.
Ира с торжествующим видом потянулась к телефону. Данила побледнел. Скандал, вызов полиции — это было не в его сценарии. Это была грязь, которая могла замарать его безупречный, по его мнению, образ.
— Хорошо, хорошо… — он отступил, с ненавистью глядя на Марфу, на Иру, на Алису. — Я ухожу. Но это не конец, Алиса. Ты поймёшь. Ты обязана понять.
Он резко натянул пальто, схватил свой кейс и выбежал на улицу, хлопнув дверью так, что звенели стёкла.
В кафе повисла тяжёлая, давящая тишина. Алиса прислонилась к стойке, дрожа. Ира тут же обняла её за плечи.
— Всё, сестрёнка. Всё. Выдворили тварь.
— Спасибо, Марфа Савельевна, — выдохнула Алиса.
— Да пустое, — отмахнулась хозяйка, но в её глазах читалось беспокойство. — Таких «благодетелей» надо гнать метлой. Иди на кухню, выпей горячего чаю. Я сама пока здесь управлюсь.
Но Алиса покачала головой. Нет. Она не даст ему сломать свой день, свою смену, свой Новый год. Она глубоко вдохнула, выпрямилась и взяла поднос.
— Всё в порядке. Давайте работать.
Они доработали до десяти . Последние гости разошлись. Выключили кофемашину, погасили свет в зале, оставив только гирлянду и подсветку витрины . Марфа Савельевна вручила им обеим конверты с двойной оплатой и ещё сверху — по бутылке хорошего ви.на , целому пирогу и коробку с фирменным печеньем.
— С Новым годом, девчата. Вы — моя гордость.- они обнялись, пожелали друг другу здоровья и терпения.
Только они хотели выйти на улицу, как дверь распахнулась и появился Данила.
Он эту мирную тишину взорвал грохотом распахнутой двери.
- Я за тобой!- шагнул к Алисе и протянул руку , обхватил ее за талию.
Тут же в кафе ввалилась, точнее ворвалась, разгорячённая, шумная волна. Марк Романов, без пальто, в мятой от праздничных объятий рубашке с расстегнутым воротом, вел за собой троих таких же взвинченных приятелей. От них пахло дорогим алкоголем, снегом и развязанной агрессией. Они явно отправились на поиски приключений после застолья.
Марк, шатаясь, оглядел пустой зал. Его взгляд, мутный от алкоголя, но по-прежнему острый, наткнулся на Алису , а затем, резко сместившись, — на Данилу.
Марк фокусировался медленно. Он увидел их обоих: Алису, отстраняющуюся, и Данилу, этого чужого, претендующего на её внимание мужчину. Алкоголь и уже зародившееся, болезненное чувство собственности слились в нём в единый взрывной коктейль.
— О-о-о! — протянул Марк, раскачиваясь на носках. — А у нашей Золушки, я смотрю, уже Принц на пороге! И какой…
Данила оторвался от косяка, его лицо исказилось от ненависти.
— Убирайся, Романов. Не твоё дело.
— А вот и моё! — Марк грохнул ладонью по ближайшему столу, заставив звякнуть салфетницу и вазочку . — Потому что ты трогаешь то, что уже занято. Руки прочь от моей девушки !
Слово «моя девушка» повисло в воздухе тяжёлым, нелепым ярлыком. Алиса почувствовала, как её тошнотворно передернуло от этого. Ира встала, приняв боевую стойку.
Данила фыркнул с презрением.
— Твоя? Ты ей даже кофе в постель нормально подать не сможешь, пацан. Она моя сестра. И она будет моей женой. У нас семейный договор.
Это была последняя капля. Для Марка, в его пьяном, упрощённом мире, фраза «будет моей женой» прозвучала как объявление войны. Всё, что копилось неделями: отказы, брошенные цветы, презрительное молчание, — всё это он списал на её строптивость, которую намеревался сломить. И вот появляется этот жалкий «брат» и заявляет права, которые Марк уже мысленно присвоил себе.
— Женой? — зарычал Марк. — Сейчас мы посмотрим, какой ты муж!
Он не раздумывал. Свинцовый кулак, отягощённый массивным перстнем, описал короткую дугу и со всей дури врезался Даниле в челюсть.
Звук был глухим, костяным. Данила, не ожидавший такой непосредственности от избалованного мажора, отлетел к стене, снося по пути стул. Но боль и унижение всколыхнули в нём ярость, заглушив всю осторожность. С рыком он бросился на Марка, целясь в живот.
Драка вспыхнула мгновенно, грязно и жестоко. Это не было благородным поединком. Это была свалка двух разъярённых самцов, которые на самом деле бились не за девушку, а за своё уязвлённое эго. Они сцепились, повалились на пол, сгребая на себя скатерть, посуду, опрокидывая столик. Звенело битое стекло, летели осколки ёлочных игрушек.
Друзья Марка, увидев, что их «лидер» в деле, с гиканьем ринулись в бой, но им навстречу, с оглушительным боевым кличем, выдвинулась Ира, вооружившись тяжёлой деревянной скалкой Марфы.
— Я вам сейчас все праздничные колокольчики отобью, твари! — кричала она, размахивая своим импровизированной дубинкой, отгоняя приятелей Марка, которые не ожидали такого яростного сопротивления.
Алиса не кричала. Она стояла за стойкой, будто в трансе, сжав в руках металлический поднос. Её сердце колотилось где-то в горле. Перед ней, в свете мигающих гирлянд, два мира, от которых она бежала, сошлись в кровавом, абсурдном танце. Мир холодной, удушающей «семейной» логики Данилы и мир наглого, покупающего всё наскоком Марка. И оба, с пеной у рта, доказывали своё право на неё, даже не спросив, нужно ли ей это право.
Марфа Савельевна, не проронив ни слова, набрала номер полиции. Её лицо было каменным.
На полу Марк, оказавшийся сверху, пытался придушить Данилу. Данила, захлёбываясь, бил его коленом в пах. Лица обоих были в крови, рубашки порваны.
И тут Алиса двинулась. Не к ним. К стене. Она нашла рубильник и одним резким движением врубила его .
Кафе озарилось ярким, ослепляющим светом. Драка на мгновение затихла, ослепленная яркими люстрами.
И в этом свете прозвучал её голос. Тихий, ледяной, налитый такой беспредельной, абсолютной силой отвращения, что даже пьяные дебоширы замерли.
— Вон.
Одно слово. Без крика. Без истерики.
— ВОН! — это уже крикнула Ира, подхватив эстафету, и швырнула в темноту в сторону клубка тел какую-то кружку. Она разбилась со звоном.
Свет фар полицейской машины, подъехавшей к кафе, прорезал тьму, заливая зал мерцающим синим сиянием. Дверь распахнулась, впуская мороз и двух рослых сержантов.
Хаос закончился так же внезапно, как и начался. Марка и Данилу, окровавленных, дышащих ненавистью друг к другу, растащили по разным углам. Его приятели, при виде формы, резко протрезвели и засобирались к выходу.
Алиса стояла в центре разрушенного зала, среди осколков, опрокинутой мебели и обрывков гирлянд. Она смотрела то на Данилу, которого полицейский грубо усаживал на стул, то на Марка, пытавшегося что-то выкрикивать, ссылаясь на отца-депутата. Её лицо было белым, как бумага. Внутри не было ни страха, ни гнева. Была пустота. И горькое, окончательное понимание.
Они оба были одинаковы. Они не видели в ней человека. Только объект для обладания, приз для завоевания, символ для удовлетворения своих амбиций. Они устроили этот дикий, первобытный поединок не за её любовь, а за право назвать её «своей». Как вещь.
Сержант подошёл к ней, записал показания. Она отвечала монотонно, глядя куда-то поверх его плеча. Да, они дрались. Нет, она не знает причины. Они оба ей просто… знакомые.
Когда полицейские увели сначала Данилу, а потом, после краткого, но громкого разговора по телефону, и Марка (его отпустили сразу, но дело завели), в кафе воцарилась гнетущая тишина. Только Ира, тяжело дыша, начинала уже собирать осколки.
Алиса подошла к окну. На стекле, изнутри, был отпечаток ладони — чья-то, из дерущихся. Она медленно, ладонью вытерла его.
- Девочки! Все завтра!- голос Марфы прозвучал спокойно.- Идите домой. Скоро Новый год. Постарайтесь успеть...
На улице падал мягкий, пушистый снег. Город гудел тихим, домашним гулом. Они шли домой, в свою старую квартиру, молча, но плечом к плечу. Тяжёлый визит Данилы и Марка ... Их слова висели в воздухе, но здесь, в морозной ночи, под падающим снегом, они таяли, как нечистый лёд весной.
Дома, накрыв быстро стол пирогом, салатами и вин.ом, включив телетрансляцию речи президента , Ира подняла свой стакан.
— За что?
Алиса посмотрела на гирлянду, которую они сами повесили на окно, на тёплую комнату, на верного друга. Она улыбнулась. Впервые за этот вечер — по-настоящему.
— За то, что нас не сломали. За нашу независимость. За наш дом. За нас!
Бой курантов донёсся из телевизора. Они чокнулись. Где-то там, в отделении полиции , сидели два возбудителя спокойствия, считавшие, что она должен быть их. Но они ошибались. Её Новый год, её жизнь, её семья — были здесь и пренадлежали только ей. И она охраняла их, как драгоценность, добытую непосильным трудом.
На улице начинался новый год. Где-то гремели салюты, смеялись люди. А здесь пахло пирогом , уютом , верностью и надеждами на то, что прошлое можно оставить позади.
Оно не уходило. Оно приходило само, в образе брата или наглого поклонника, и требовало своей дани. Но, глядя на своё отражение в тёмном стекле, Алиса дала себе молчаливую клятву. Никогда. Она никогда не будет призом в их поединках. Она — наследница ветра. А ветер не принадлежит никому.