МИРОН.
Мирон сидел в своем кабинете, в кресле, которое Вера называла «троном». Обычно отсюда он командовал стройками, решал финансовые вопросы, чувствовал себя капитаном на мостике. Сейчас же он чувствовал себя оглушенным выстрелом из пушки.
Пустой дом гудел тишиной. Не просто тишиной отсутствия звуков. Это была её тишина. Той, которая всегда была фоном — шелест страниц книги, звуками на кухне, мягкий стук чашки о блюдце, тихое покашливание перед сном. Фон, без которого вся картина рассыпалась в прах. Он дважды обошёл все комнаты, будто проверяя объект после ЧП. Всё на месте. Всё чисто. И всё — мертво.
Его первая реакция — праведный гнев. Да как она посмела? Бросить всё и уехать? В Сочельник! Он звонил, писал. Сначала резко, потом тревожно. Её: «Я в порядке, мне нужно побыть одной» звучало как приговор. Оно отсекало его от неё куда надёжнее, чем любая ссора.
Потом пришла паника. Холодная, липкая. Он позвонил Кате. Голос дочери был спокоен, но твёрд. «Папа, ей нужно время. Ты… ты подумай». И она сказала то, от чего у него кровь отлила от лица, застыла в венах : «Ей одиноко. И обидно».
Обидно? ЕЙ? Он, Мирон Васильевич, который поднял её из той самой хрущёвки, построил дом, дал ей всё… А она — обижена? Он сел в это кресло и попытался «аудитировать», как он это назвал Кате. Взглянуть на их общую стройку со стороны, как на чужой объект.
И тут треснул фундамент.
Он вспомнил её глаза тридцать пять лет назад. Не испуганные и не злые, когда он облил её из лужи, а позже — ясные, умные, полные веры в него, когда она объясняла ему, как разговаривать с заказчиком. «Ты же умный, Мирон. Ты всё знаешь. Просто покажи им чертёж вот с этой стороны». Она была его союзником. Его мозговым центром. Его стеной, которая поддерживала, направляла.
А потом… Потом он перестал нуждаться в ее советах. Появились другие люди, платившие ему за то, чтобы он их слушал. И он платил своим спецам. Он стал «Я». А она… Она стала частью интерьера. Уютной, родной, любимой, но… фоном. Он приносил ей победы, как охотник добычу. Ждал восхищения. И получал его. Но теперь он с ужасом понял: за этим восхищением он перестал видеть её победы. Её тихую гордость за свой класс. Её радость от письма благодарной ученицы и родителей . Её усталость и её маленькие печали. Ее потребности...
Он поднял глаза и увидел на столе в рамке фотографию. Они с Верой, Катя маленькая, у того самого бабушкиного домика. Он обнимает её за плечи, а она смеётся, запрокинув голову. Её глаза на том фото кричали о счастье. Когда в последний раз он видел в её глазах такой свет?
И родители. Проклятый утренний звонок отца. Он всегда отмахивался: «Старики, что с них взять». А сегодня, глядя на пустой стул Веры на кухне, он вдруг ясно представил: тридцать пять лет. Тридцать пять лет его женщину, мать его ребёнка, встречают ледяным молчанием. И он, Мирон, её муж, её защитник, позволял этому происходить. Не защищал. Предавал. Каждый раз. Молчаливым согласием.
Это осознание обожгло сильнее любого стыда. Он поднялся, сжав кулаки. Нельзя было больше. Ни секунды.
Визит к брату был первой пробой. Он подарил не деньги на «ремонт», а то, что брат ему всегда дарил . И увидел в его глазах удивление, разочарование, даже злость. Так, было по-мужски. По заслугам ... Это придало сил. Он увидел истину.
Поездка к родителям была адом. Он говорил, глядя в их холодные, непонимающие лица. Говорил медленно, очередной раз, но последний, отчеканивая, как забивают сваи. О том, что Вера — его жена. Его выбор. Его часть. Что если они не могут принять её, то не увидят больше ни его, ни Кати, ни правнучек. «Мой дом — это она. Нет её — нет и меня для вас». Мать заплакала. Отец побледнел и сказал что-то про «бабу с дурью в голове». Мирон не стал спорить. Он просто положил на стол цветы и продуктовый набор, повернулся и ушёл. Дверь закрылась с тихим щелчком, похоронив что-то безвозвратно. На душе было тяжело, пусто и… чисто. Как после расчистки завалов на стройке.
Он был весь в деда. Его и назвали в честь него. Такой же большой и...он так же пытался все решить миром , но...дойдя до края, рубил одним взмахом руки...
Теперь он сидел в этой гробовой тишине и ждал. Не знал, что будет дальше. Боялся её звонка. Боялся, что она скажет: «Поздно».
Он встал, подошл к окну. Зажег свет в их спальне наверху , он оставил его включенным. Чтобы, если она смотрела оттуда, из своего далека, видела: он дома. Он ждет. Его огромная, медвежья тень металась по стенам пустого дома — капитана, потерявшего штурвал, хозяина, потерявшего ключ от единственного сокровища, которое имело значение.
Он ждал. И впервые за долгие годы молился не о сделке, не о стройке, а об одном: чтобы у него был ещё один шанс. Не построить для неё что-то новое. А просто — увидеть её. И услышать.
Очередная мысль ударила с такой силой, что он чуть не рухнул обратно в кресло. «Вера — это я. Нет её — нет меня».
Он всегда считал себя самодостаточным. Столпом. Тем, на ком всё держится. И вдруг осознание: держалась-то вся его вселенная на ней. Она была не фундаментом, который можно принять как данность. Она была воздухом в его лёгких. Без неё он задыхался. Этот день, проведённый в пустом доме, был не просто скукой или тревогой. Это была клиническая смерть. Сердце билось, но не для чего. Кровь текла, но не к кому.
«Она меня сделала. До неё я был просто Мироном». Да, большим, сильным парнем с золотыми руками. Но это всё. Он строил чужие дома. С ней он начал строить свою жизнь. Каждый его успех был окрашен её верой, как краской. Её тихая гордость была для него высшей наградой. А он… он перестал это замечать. Перестал платить по векселям души.
«Надо что-то делать! Но что? Как всё вернуть? Не как в последнее время, а как в самом начале!»
В начале… В начале он был робким. Неуклюжим. Он боялся её умного взгляда и в то же время жаждал его. Он слушал её. Он ловил каждое слово. Он привозил ей не дорогие подарки, а смешные безделушки, которые напоминали о них двоих. И её глаза сияли. Сияли так, что в их свете таял весь его страх и вся усталость.
«А вдруг поздно?» Опять набатом в голове сдавило виски.
От этой мысли и в груди сдавило так, что он схватился за край стола, костяшки пальцев побелели. Боль была острой, физической. Поздно. Словно щебень, посыпавшийся с козырька недостроенного дома, под которым он мог оказаться.
Звонок зама, и старого друга Михалыча, вырвал его из этого кошмара. Обычный рабочий вопрос. И вдруг — озарение. Не решение, а шанс. Тонкий как леска, ниточка.
— Михалыч, а где твой оболтус?
«Оболтус» — двадцатилетний Костя, гений всего, что связано с техникой и скоростью. Парень, который мог найти в сети что угодно и кого угодно. Мирон коротко, сжав зубы, объяснил ситуацию. Не вдаваясь в детали, но так, чтобы парень понял важность. «Найти её. Сейчас».
Через полчала у ворот взревел мотор и загрохотала музыка. Не джип, а белая , тюнингованная «копейка» — предмет страсти и гордости Кости. Сам Костя, в спортивной куртке, выскочил из машины с сосредоточенным видом хакера из фильма.
— Дядя Мирон, высылаю вам геометку. Тётя Вера в центре, у старого универмага. Движется медленно. И… дядя Мирон, удачи, — сказал парень, и в его глазах читалось не праздное любопытство, а понимание. Почти мужская солидарность.
Мирон глянул на точку на карте телефона. Сердце ёкнуло. Там, где они когда-то гуляли молодыми.
Он почти выхватил у Кости ключи от «копейки», сунув ему в ответ ключи от своего мощного, комфортного джипа.
— Береги, — только и сказал он.
— Он у меня как родной, — бодро ответил Костя, уже с любопытством разглядывая салон дорогой машины. — А на этой педаль в пол дави смело, трос новый!
И Мирон помчался. Сначала в ближайший цветочный ларёк, где сгоряча скупил все белые хризантемы (она их любила, говорила — «как облака»), и в супермаркет, где в спешке схватил с полки первую попавшуюся шоколадку — ту самую, «Алёнку», которую они ели в кино на одном из первых свиданий. Сейчас он купил целую упаковку .
И вот он уже за рулём этой оголтелой «копейки». Машина летела, как стрела. Движок- зверь! Она была живой, дерзкой, молодой. Совсем не такой, как его плавный, важный джип. И в этом был какой-то дикий, отчаянный смысл. Он не ехал на переговоры как Мирон Васильевич. Он мчался на последний шанс как тот самый Мирон, который когда-то вылез из своей , такой же "копейки", весь в грязи и смущении.
На выезде из города его, конечно, остановили. Гаишники, знавшие его и его машину в лицо, округлили глаза.
— Василич? Это… вы? — старший, бородатый, с изумлением посмотрел на белую «копейку» и на него самого, огромного, сжимающего в лапищах руль.
— Мужики! Дело жизни! — выдохнул Мирон, и в его голосе была такая отчаянная, неподдельная правда, что гаишники переглянулись.
Старший махнул рукой, улыбнулся.
— Да пребудет с тобой сила! Только аккуратней, Василич. Удачи!
И он помчал дальше, к тому району, к пустырю, к той точке на карте, где пульсировало его потерянное сердце. Ветер свистел в неплотно прикрытых окнах, пахло бензином, дешёвым пластиком и надеждой. Он жал на педаль, и «копейка», казалось, рвалась изо всех своих сил, чтобы доставить его туда, где решалась не сделка, не стройка, а всё. Его жизнь!
«Лучше попробовать, чем потом жалеть», — эхом звучали в голове её слова. Он попробует. Он будет снова тем неуклюжим медведем. Он будет слушать. Он будет смотреть в её глаза и искать в них тот самый свет. Он зажжет его снова! А потом… потом он начнёт новую стройку. Самую важную. Фундаментом будет любовь. Обновленная. Стены — уважение. Крыша — общее «мы». И он положит на неё первый кирпич сегодня. Сейчас.
Машина резко свернула с асфальта на укатанную снежную дорогу к пустырю. Вдали, в свете фонарей и фар машин, собравшихся кругом, он увидел одинокую, знакомую до боли фигуру, стоящую в тени стены и старой черёмухи.
Он на скорости влетел в круг , подняв столб снежной пыли...