Высота десять тысяч - Глава 2
Ужин закончился, и в салоне приглушили свет.
Большинство пассажиров задремали – кто-то натянул маску на глаза, кто-то свернулся под пледом. Только мы с Кириллом не спали. Сидели в полутьме, и экраны наших кресел светились голубым – он выбрал карту полёта, я так и не включила своё.
– Хотите? – он показал на плед, который принесла стюардесса. – Мне не надо.
– Спасибо.
Я накинула плед на колени. Руки по-прежнему лежали раскрытыми – я проверяла каждые несколько минут. Странное ощущение. Как будто тело забыло привычку.
– Расскажите про него, – попросила я. – Про Женю. Если хотите.
Кирилл помолчал. Потом кивнул.
– Мы познакомились на первом курсе. Он сидел рядом на лекции по анатомии и всё время рисовал в тетради вместо конспекта. Я думал – вылетит через месяц. А он сдал экзамен лучше всех.
– Талантливый?
– Очень. Мог бы стать хирургом, нейрохирургом – кем угодно. Руки золотые. Но выбрал терапию.
– Почему?
– Сказал – хочу лечить людей, а не резать. И хочу приходить домой вовремя.
Я усмехнулась.
– Получилось?
– Нет. Он работал больше всех нас. Всегда задерживался, всегда брал дополнительные смены. Говорил – вот заработаю, вот выплачу ипотеку, вот дети вырастут. Потом отдохну.
Потом.
Это слово снова повисло между нами. Тяжёлое, как камень.
– У него были дети?
– Двое. Мальчик и девочка. Старшему сейчас девятнадцать, младшей – четырнадцать.
Я представила их. Девятнадцать – почти взрослый, но ещё нет. Четырнадцать – ребёнок, которому нужен отец.
– Он их любил, – продолжал Кирилл. – Очень. Но всё время был на работе. Обещал – летом поедем на море. Потом – на следующее лето. Потом – когда дочь окончит школу.
– И не поехали?
– Один раз. Три года назад. Неделя в Сочи. Он потом месяц рассказывал, как было хорошо.
– Всего один раз?
– За десять лет – один раз. Остальное – потом.
Я молчала. Думала о своей жизни. О том, сколько раз я говорила «потом» – Игорю, маме, себе. Сколько отпусков отложила. Сколько разговоров не состоялось.
– А жена? – спросила я.
– Ушла. Пять лет назад. Не выдержала.
– Он переживал?
– Сказал – потом разберёмся. Потом поговорим. Она ждала два года, потом подала на развод.
Кирилл смотрел на экран – на карту, где маленький самолётик полз над Сибирью.
– Знаете, что он сказал мне в последний раз? Год назад, в Питере?
– Что?
– Я устал. Хочу всё бросить и уехать куда-нибудь. Просто жить. Я ответил – так уезжай. Он ответил – потом. Вот закрою кредит, вот дочь поступит, вот...
– И не уехал.
– Не уехал. Умер в своём кабинете. Между приёмами. Медсестра нашла его за столом. Думала – уснул.
Я закрыла глаза.
Умер между приёмами. Не дома, не в отпуске, не на том море, куда собирался. За рабочим столом.
– Мне страшно, – сказала я.
– Почему?
– Потому что я его понимаю. Слишком хорошо.
Кирилл повернулся ко мне.
– Вы тоже откладываете?
– Всё. Всю жизнь.
***
Мы помолчали. За окном была темнота – ни огней внизу, ни звёзд. Просто чернота. Самолёт летел над какой-то безлюдной частью страны, где на сотни километров – тайга и ничего больше.
– Я вышла замуж в двадцать восемь, – сказала я. – Думала – потом будут дети, потом построим дом, потом заживём по-настоящему. А пока – работа.
– И что случилось?
– Ничего. В этом и дело. Ничего не случилось. Работа, работа, работа. Игорь тоже работал. Мы встречались вечером, ужинали, смотрели что-нибудь, ложились спать. Потом утро, и всё сначала.
– Пятнадцать лет?
– Да. И в какой-то момент я перестала ждать, что будет что-то ещё. Просто приняла – вот так и будет. Всегда.
Я говорила это и слышала себя со стороны. Как будто рассказывала чужую историю. Скучную, серую, бессмысленную.
Мою историю.
– Когда вы поняли, что перестали ждать? – спросил Кирилл.
– Не знаю. Это не было каким-то моментом. Просто однажды я проснулась и поняла, что не жду ничего. Ни праздников, ни отпуска, ни выходных. Всё одинаковое.
– А Игорь?
– Он тоже. Наверное. Мы не разговариваем об этом.
– Почему?
Хотела что-то сказать, но... Даже не знаю что. Почему мы вообще молчим? Когда перестали? Был ли момент, когда мы решили – всё, хватит говорить о важном? Или это случилось само, как случается всё в нашем браке – тихо, незаметно, без слов?
– Потому что страшно, – сказала я наконец. – Если мы поговорим по-настоящему, придётся что-то менять. А менять страшнее, чем терпеть.
– Это правда?
– Да. К сожалению.
Кирилл кивнул. Он не осуждал. Не давал советов. Просто слушал.
– После того как Лена... моя жена умерла... я вообще разучился говорить с людьми. Два года! На работе еще как-то, больных лечил, а домой приду – и все. Сижу, в эту чертову стену пялюсь
– Как вы выбрались?
– Начал говорить. С коллегами, с пациентами, с соседями. Сначала о работе, потом – о ней. О том, как жалею, что не сказал. И стало легче.
– Поэтому вы разговариваете со мной?
– Отчасти. И потому что вы слушаете. Немногие умеют.
Я подумала – а я умею? Слушала ли я Игоря? Или просто ждала, пока он закончит, чтобы сказать своё?
Не помнила. Не могла вспомнить ни одного настоящего разговора за последние годы.
– Можно спросить? – сказал Кирилл.
– Да.
Он помолчал. Потом посмотрел мне в глаза.
– Когда вы последний раз делали что-то просто потому, что хотели?
Вопрос ударил меня в грудь. Физически – я почувствовала, как перехватило дыхание.
Когда я последний раз делала что-то просто потому, что хотела?
Не потому, что надо. Не потому, что ждут. Не потому, что правильно. А просто – потому что хочу.
Я перебирала в памяти дни, недели, месяцы. Работа – потому что надо. Спортзал – потому что полезно. Ужины с друзьями Игоря – потому что так принято. Отпуск на море – потому что положен. Книги – потому что стыдно не читать.
А что я хотела? По-настоящему, для себя?
Я не могла вспомнить.
– Я не знаю, – сказала я. – Не помню.
– Давно?
– Очень. Годы. Может быть, никогда.
Кирилл не отвёл взгляда.
– Женя тоже не помнил. Когда я спросил его в прошлом году – он ответил то же самое. «Не помню». И засмеялся. Сказал – это нормально, все так живут.
– И что вы ответили?
– Ничего. Не нашёл слов. А теперь он умер, и я думаю – может, если бы я тогда сказал что-то другое, он бы...
– Нет, – я перебила его. – Не вините себя. Это не работает так.
– Знаю. Но всё равно думаю.
Мы замолчали.
Я смотрела на свои руки. На кольцо – золотое, простое, на правой руке. Столько лет я носила его и не замечала. Сейчас оно казалось тяжёлым.
– Я не помню, как он делал предложение, – сказала я вслух.
– Кто?
– Игорь. Мой муж. Я не помню, как он делал предложение. Помню, что это было в ресторане. Помню, что я сказала «да». Но не помню его слов. Не помню, что чувствовала.
– Это было давно.
– Да, давно. Но я помню другие вещи из того времени. Помню, как защитила первое дело. Помню, как купила первую машину. А это – не помню.
Кирилл молчал.
– Это плохой знак, да? – спросила я.
– Я не знаю. Я не психолог.
– Но вы думаете, что да.
– Я думаю, – он говорил осторожно, подбирая слова, – что мы помним то, что для нас важно. И забываем то, что... не так важно.
Не так важно.
Предложение мужа – не так важно.
Я должна была почувствовать что-то. Обиду, злость, грусть. Но чувствовала только пустоту. Ту самую, которая поселилась внутри давным-давно и стала привычной.
***
– Расскажите о Лене, – попросила я. – О вашей жене. Если хотите.
Он улыбнулся – тепло, открыто.
– Она была учительницей. Начальные классы. Маленькие дети её обожали.
– Вы познакомились как?
– На свадьбе общих друзей. Она была подружкой невесты, я – другом жениха. Мы весь вечер спорили о политике.
– И это сработало?
– Как ни странно. Она сказала, что впервые встретила мужчину, который умеет слушать, а не только говорить.
Я подумала об Игоре. Умел ли он слушать? Или я просто перестала говорить?
– Мы поженились через год, – продолжал Кирилл. – Хотели детей, но не получилось. Она переживала. Я говорил – потом. Усыновим. Найдём способ. Потом.
Он замолчал.
– А потом она заболела?
– Да. Диагноз в сорок один год. Я же онколог, я знал, что это значит. Знал статистику, знал прогнозы. И всё равно думал – может, обойдётся.
– Не обошлось.
– Нет. Полтора года. Я работал ещё больше – убегал, наверное. А надо было быть рядом.
Я молчала. Не знала, что сказать. «Мне жаль» – слишком мало. «Вы не виноваты» – неправда, он и сам это понимал.
– После её смерти, – сказал он, – я нашёл дневник. Она вела его последние месяцы. Знаете, что там было?
– Что?
– Списки. Вещи, которые она хотела сделать. Места, которые хотела увидеть. Книги, которые хотела прочитать. И рядом с каждым пунктом – дата. Когда собиралась. «Париж – после выхода на пенсию». «Научиться рисовать – когда будет время». «Сказать маме, что простила – в следующий приезд».
– Она успела что-нибудь из этого?
– Париж – нет. Рисовать – нет. Маме сказала – за неделю до смерти, когда уже почти не могла говорить.
Я почувствовала, как защипало в глазах.
– И вы тогда поняли?
– Да. Поняла она. Написала в дневнике: «Потом не будет. Потом – это ложь, которую мы рассказываем себе, чтобы не жить сегодня».
Потом не будет.
Я повторила эти слова про себя.
Потом не будет.
Сколько «потом» я насобирала за сорок три года? Сколько отложенных разговоров, непринятых решений, невысказанных слов?
– Я боюсь, – сказала я. – Что окажусь как ваш друг. Как Женя. Что умру за рабочим столом с невысказанными словами и списком отложенных желаний.
– Вы не умрёте.
– Откуда вы знаете?
– Потому что вы уже задаёте вопросы. Он не задавал. Никогда.
Это было слабым утешением. Но я ухватилась за него, как за спасательный круг.
***
За окном начало светлеть. Не рассвет – просто темнота стала серой, потом голубой. Мы летели навстречу утру, обгоняя время.
Стюардесса прошла по проходу, проверяя пассажиров. Кирилл попросил воды, я – кофе.
– Сколько нам ещё лететь? – спросила я.
– Часа три. Может, меньше.
Три часа. Три часа до посадки. Пока мы тут летим и говорим обо всем этом, а потом я вернусь домой и снова буду делать вид, что все нормально.
- Знаете, что бесит больше всего? Что я правда могу притвориться, будто этого разговора не было И продолжать жить как раньше. И я почти уверена, что так и сделаю.
– Почему?
– Потому что так проще. Потому что привычка сильнее.
Кирилл смотрел на меня. Без осуждения, без жалости. Просто смотрел.
– Можно, – сказал он. – Можно вернуться и забыть. Или можно не забывать.
– И что тогда?
– Не знаю. Это ваша жизнь. Не моя.
Он был прав. Это была моя жизнь. Мой выбор. Моё «потом», которое могло так и не наступить.
Я посмотрела на кольцо. На руки. На своё отражение в тёмном экране кресла.
Женщина с усталым лицом и плечами, приподнятыми к ушам. Женщина, которая разучилась хотеть. Которая не помнила, как муж делал предложение. Которая годами жила в браке-привычке и называла это нормальной жизнью.
– Я не хочу так, – сказала я вслух.
– Как?
– Как Женя. Как ваша жена со списком «потом». Я не хочу умереть и понять, что не жила.
– Тогда не умирайте.
Я засмеялась. Нервно, горько.
– Легко сказать.
– Нет. Не легко. Но возможно.
Он допил воду и поставил стакан на откидной столик.
– Я после смерти Лены составил список. Не «потом» – а «сейчас». Что я хочу сделать сейчас. Не когда-нибудь. Не когда время будет. Сейчас.
– И что там было?
– Сначала – простые вещи. Позвонить маме. Выбросить хлам из квартиры. Сходить на выставку, на которую собирался три года. Потом – сложнее. Уволиться из государственной клиники. Открыть частную практику. Помогать тем, кому нужно, а не тем, кого присылает система.
– Вы это сделали?
– Частично. Маме позвонил. Хлам выбросил. На выставку сходил. Уволиться – пока нет. Но я работаю над этим.
– Сколько времени прошло?
– Восемь лет.
Восемь лет. Целая жизнь. И он до сих пор работал над списком.
– Это долго, – сказала я.
– Да. Но я хотя бы двигаюсь. Не стою на месте.
Я задумалась. Двигалась ли я? Или стояла на месте все эти годы, убеждая себя, что это и есть движение?
– Хотите, я задам вам вопрос? – сказал Кирилл.
– Какой?
– Тот же, что задал Жене. И который он не смог ответить.
Я кивнула. Хотя уже знала, что это будет.
– Что вы хотите? – спросил он. – Прямо сейчас. Не завтра, не потом. Сейчас. Одну вещь. Самую простую. Что?
Я закрыла глаза.
Что я хочу?
Одну вещь. Самую простую.
Не работу, не деньги, не успех. Не развод, не новую жизнь, не ответы на все вопросы.
Что-то простое. Что-то моё.
И вдруг я поняла.
– Я хочу выпить кофе, – сказала я. – Не в самолёте. Не на бегу. Настоящий кофе, в хорошем месте, с кем-то, кто будет меня слушать. Просто так. Без причины.
Кирилл улыбнулся.
– Это хорошее желание.
– Это глупое желание.
– Нет. Это честное желание. Впервые за весь наш разговор – вы сказали, чего хотите.
Я открыла глаза. Посмотрела на него.
Он не флиртовал. Не намекал. Просто констатировал факт.
И это было правдой.
Впервые за годы я сказала, чего хочу. Вслух. Конкретно. Без «потом» и «когда-нибудь».
Кофе. С человеком, который слушает.
Это было так мало. И так много одновременно.
***
Самолёт начал снижаться. Загорелось табло, стюардесса попросила пристегнуть ремни.
– Скоро посадка, – сказал Кирилл.
– Да.
Я смотрела в иллюминатор. Внизу появились облака – белые, пушистые, как вата. За ними – земля. Владивосток где-то там, за горизонтом.
Ещё вчера я села в этот самолёт обычной женщиной. Успешным юристом с браком-привычкой и кулаками, сжатыми от напряжения. Летела на очередные переговоры, думала о работе, не думала о себе.
А теперь сидела рядом с незнакомым мужчиной, которому рассказала больше, чем мужу за всё время брака. И не могла вспомнить, когда последний раз делала что-то просто потому, что хотела.
Кирилл летел хоронить друга, который всё откладывал на потом.
А я летела хоронить часть себя. Ту, которая соглашалась жить без желаний. Которая называла онемение нормой. Которая не помнила, как муж делал предложение, и не считала это странным.
– Спасибо, – сказала я.
– За что?
– За вопросы. За то, что слушали. За то, что рассказали о Жене и Лене. За всё.
Он кивнул.
– Вам тоже спасибо.
– Мне-то за что?
– За то, что слушали меня. Это помогает. Перед похоронами – особенно.
Я хотела сказать что-то ещё. Что-то важное. Но не нашла слов.
Самолёт пробил облака. Внизу блеснуло море – Японское море, сине-серое в утреннем свете. Город на берегу – маленький отсюда, игрушечный.
Мы летели вниз.
И я не знала, что будет дальше.
Но знала одно: я не хочу быть как Женя. Не хочу умереть за рабочим столом с невысказанными словами и списком отложенных желаний.
Я хочу жить.
Сейчас. Не потом.
Вопрос только – как?
Кирилл смотрел в иллюминатор. Его лицо было спокойным, но складка между бровей стала глубже.
Он летел хоронить друга.
А я – кажется – летела встречать себя. Ту, которую потеряла где-то по дороге.
И это было страшно.
Но страшнее было бы не лететь.
Заключительная глава рассказа уже здесь: