Я заметила это только когда самолёт оторвался от земли.
Пальцы. Сжаты так, что костяшки побелели. Я разжала их – медленно, по одному – и тут же сжала снова. Привычка. Игорь как-то сказал, что я сплю с кулаками. Я тогда посмеялась. А он не шутил.
Москва уплывала вниз, становилась игрушечной. Восемь с половиной часов до Владивостока. Корпоративный спор с портовой компанией, третий раунд переговоров, и я уже знала, чем всё закончится. Они уступят. Они всегда уступают, когда понимают, что я не блефую.
Я никогда не блефую.
За сорок три года я научилась многому. Выигрывать дела. Держать спину прямо. Не показывать, когда больно. И сжимать кулаки так, чтобы никто не замечал.
– Простите, это ваш ремень или мой?
Я повернулась. Мужчина справа – тот, что сел у прохода, пока я смотрела в иллюминатор – показывал на переплетённые ремни безопасности.
– Мой, – я потянула свой конец. – Извините.
– Ничего.
Он защёлкнул пряжку и откинулся на спинку кресла. Ближе к пятидесяти, короткие тёмные волосы, пиджак без галстука. Говорил медленно, будто взвешивал каждое слово перед тем, как произнести. У него был низкий голос с лёгкой хрипотцой – такой бывает у тех, кто много молчит, а потом говорит сразу о важном.
Я отвернулась к окну.
Облака. Много облаков. И долгий полёт впереди.
Игорь не провожал. Он вообще никогда не провожает – мы оба считаем это лишним. Или он считает, а я соглашаюсь. Или я считаю, а он не спорит. Пятнадцать лет брака, и я уже не помню, кто из нас что решил первым.
Пятнадцать лет. Я мысленно повторила эту цифру. Она ничего не значила. Просто число.
– Впервые во Владивосток?
Я снова повернулась. Он смотрел на меня – спокойно, без того оценивающего мужского взгляда, к которому я привыкла на переговорах. Просто смотрел. Как на человека.
– Нет, – ответила я. – Четвёртый раз за год. Работа.
– Юрист?
Я чуть приподняла бровь.
– Почему вы так решили?
– Папка, – он кивнул на мою сумку под креслом. – Корешок. «Корпоративное право». И вы читали документы, пока мы рулили на взлёт.
– Наблюдательно.
– Профессиональная деформация.
– А вы?
– Врач.
Он сказал это так, как говорят о чём-то, что давно стало частью тела. Не профессия – функция.
Я понимала.
– Онколог, – добавил он. – Заведую отделением.
И замолчал.
Стюардесса прошла мимо с подносом. Он взял воду, я отказалась. Самолёт выровнялся, табло над головой погасло, и пассажиры вокруг зашевелились – кто-то открыл ноутбук, кто-то достал наушники.
Я снова посмотрела на свои руки.
Кулаки. Опять.
– Вы в порядке? – спросил он.
Я хотела сказать «да». Это было бы правильно, вежливо, нормально. Так отвечают незнакомцам в самолётах. Так я отвечала Игорю каждый вечер, когда он спрашивал «как дела» и не слушал ответ.
Но я сказала:
– Не знаю.
Он не стал переспрашивать. Не стал говорить «всё будет хорошо» или «хотите поговорить об этом». Просто кивнул.
– Я тоже.
И это было странно – потому что я ему поверила.
***
Его звали Кирилл. Кирилл Андреевич Волошин, сорок семь лет, Петербург. Он рассказал это между первой и второй порцией кофе, который принесла стюардесса.
Я назвала себя. Марина Викторовна. Москва. Партнёр юридической фирмы.
Мы не пожимали друг другу руки. В самолёте это было бы неловко, да и незачем. Но я запомнила его имя сразу. Такое бывает редко – обычно я забываю имена через минуту после знакомства.
– И зачем вы летите во Владивосток? – спросила я. – Конференция?
– Похороны.
Я замерла с чашкой у губ.
– Простите. Я не хотела...
– Ничего. Друг. Мы знакомы двадцать пять лет, с института.
Он говорил ровно, без надрыва. Но между бровей у него была тонкая вертикальная складка – я заметила её раньше, но не поняла, откуда. Теперь поняла.
– Женя. Евгений Сергеевич, если официально. Он переехал сюда десять лет назад, получил должность. Терапевт, заведовал отделением в краевой больнице.
– Терапевт, который...
– Да. Который сам себя не лечил. Инфаркт. Три дня назад.
Я не знала, что сказать. «Мне жаль» – фраза, которую я произносила сотни раз в суде, когда чья-то жизнь разваливалась на куски из-за подписи в договоре. Она ничего не значила.
– Сорок семь лет, – сказал Кирилл. – Как мне. Мы шутили, что будем пенсионерами вместе. На рыбалку ездить. Он всё время говорил – потом. Потом поедем. Потом встретимся. Потом отдохну.
Он замолчал.
Потом.
Я знала это слово. Я сама говорила его каждый день.
Потом позвоню маме. Потом схожу к врачу. Потом поговорю с Игорем о том, что происходит. Потом разберусь, почему просыпаюсь в три часа ночи и смотрю в потолок, пока не зазвонит будильник.
– Простите, – сказала я наконец. – Это страшно.
– Не страшно, – ответил он. – Страшно было бы, если бы я узнал через год. Или через пять. Или никогда. А так – я хотя бы успею попрощаться.
Самолёт качнуло. Лёгкая турбулентность, ничего серьёзного. Но я всё равно вцепилась в подлокотник.
Кулаки. Костяшки.
Кирилл посмотрел на мои руки, потом на меня.
– Боитесь летать?
– Нет. Я привыкла.
– Тогда почему?
Я хотела сказать – почему что? Но поняла. Он видел.
– Не знаю, – сказала я. – Привычка. Я всегда так делаю. С детства, наверное.
– Когда напряжены?
– Когда... – я запнулась. – Да. Наверное. Когда напряжена.
Он кивнул. Не стал комментировать. Не стал советовать расслабиться или дышать глубже. Просто кивнул – и я почувствовала, что мне легче.
Странно. За всё время Игорь ни разу не спросил, почему я сжимаю кулаки.
***
Мы проговорили два часа.
Я не заметила, как это произошло. Сначала – вежливые фразы о погоде и задержках рейсов. Потом – о работе. Он рассказывал про свою больницу, я – про переговоры с портовой компанией. Мы оба жаловались на бюрократию и смеялись над одинаковыми историями из разных миров.
А потом он спросил:
– У вас есть семья?
И я сказала правду.
– Муж. Пятнадцать лет. Детей нет.
– Почему?
Я удивилась – не вопросу, а тому, что он спросил. Люди не спрашивают такое. Особенно незнакомые мужчины в самолётах.
– Сначала – карьера. Потом – не получилось. Потом – решили, что уже поздно.
– Вы так решили?
Я открыла рот и закрыла.
Мы так решили. Мы. Это было правильное слово. Но я не помнила разговора. Не помнила момента, когда мы сели и обсудили это – по-взрослому, честно, с аргументами.
Было просто... молчание. И время, которое прошло. И в какой-то момент я перестала думать об этом как о возможности.
– Я не помню, – сказала я. – Кто решил. Оно просто... случилось.
– Как многое.
– Да. Как многое.
Он отвернулся к проходу. Стюардесса собирала стаканчики. За окном было всё то же небо – бесконечное, равнодушное, синее.
– У меня была жена, – сказал он. – Восемь лет назад её не стало.
– Мне жаль.
На этот раз я сказала это и почувствовала, что это правда.
– Мы были вместе двенадцать лет. И последние три – я работал по шестнадцать часов в сутки. Думал – потом. Потом возьму отпуск. Потом свожу её на море. Потом поговорю о том, как сильно её люблю.
Он помолчал.
– А потом её не стало. И я понял, что она так и не услышала.
Я не знала, что сказать. Слова не шли. Но молчать было правильно – я чувствовала это.
– Теперь говорю, – он посмотрел на меня. – Всем. Даже незнакомым женщинам в самолётах. Извините, если это неуместно.
– Нет, – сказала я. – Не неуместно.
И поняла, что это правда. Впервые за долгое время кто-то говорил со мной о важном. Не о делах, не о погоде, не о том, что приготовить на ужин. О важном.
Игорь не говорил о важном.
Игорь вообще не говорил.
Мы жили рядом всё это время, и я не помнила, когда в последний раз он спрашивал меня по-настоящему, глядя в глаза, как я себя чувствую.
Может быть, никогда.
Может быть, я просто не замечала.
А может быть – и это было страшнее всего – я сама перестала отвечать.
***
– Вы любите свою работу?
Мы уже выпили по второму кофе. За окном темнело – мы летели на восток, навстречу ночи.
– Да, – ответила я. – Наверное. Я хорошо делаю то, что делаю. Это... важно.
– Для кого?
Я хотела сказать – для клиентов, для компании, для справедливости. Но остановилась.
– Я не знаю.
– Это честно.
– Это страшно.
Он улыбнулся. Первый раз за весь разговор – настоящая улыбка, не вежливая.
– Страшно – это когда не задаёшь вопросов. А вы задаёте. Это хорошо.
– Я не задаю. Вы задаёте. А я... отвечаю.
– Потому что я чужой. Чужим проще.
Да. Это было правдой. Чужим проще. Можно сказать то, что никогда не скажешь мужу. Можно признаться в том, в чём не признаёшься себе.
– Мой брак, – сказала я, – это привычка. Понимаете? Не любовь, не ненависть, не скандалы. Просто... привычка. Утром он варит кофе. Вечером спрашивает «как дела». Ночью спит на своей половине кровати. И так — годами.
– Это плохо?
– Не знаю. В этом и проблема. Я не знаю, плохо это или хорошо. Я просто... перестала чувствовать.
Я сказала это и поняла, что говорю вслух то, о чём молчала годами.
Перестала чувствовать.
Вот что случилось. Не предательство, не кризис, не ссора. Просто медленное онемение. Как когда отсидишь ногу – сначала больно, потом ничего.
Я жила в состоянии «ничего».
– Когда вы это поняли? – спросил Кирилл.
– Сейчас. Вот прямо сейчас. Пока говорила.
Он кивнул.
– Иногда нужен кто-то, кто спросит.
– Игорь не спрашивает. Он... удобный. Не требует ничего. Не ждёт ничего. И я тоже перестала ждать.
– Чего ждать?
– Я не знаю, – я засмеялась, но смех вышел горьким. – Понимаете? Я не знаю, чего я хочу. Я забыла. Или никогда не знала.
Он молчал. Смотрел в пол. Потом сказал:
– Женя тоже так говорил. В прошлом году виделись, когда он в Питер приезжал. Сидим в ресторане, а он все жалуется - на больницу, на то, что сердце побаливает. Я спросил – что ты хочешь? Он не ответил. Сказал – потом разберусь.
Потом.
Это слово звучало теперь иначе. Тяжело. Как камень.
– А потом он умер, – сказала я.
– Да. А потом он умер.
Самолёт снова качнуло. Но я не сжала кулаки. Руки лежали на коленях – раскрытые, расслабленные. Я посмотрела на них с удивлением.
– Вы заметили? – спросил Кирилл.
– Что?
– Руки.
Я посмотрела снова. Пальцы ровные. Никакого напряжения.
– Да, – сказала я. – Заметила.
И не знала, что это значит.
***
Стюардесса объявила, что через полчаса начнётся ужин. Кирилл извинился и встал – размять ноги.
Я осталась одна.
За окном было темно. Где-то внизу – Сибирь, тысячи километров леса, реки, посёлки, о которых я ничего не знала. Люди, которых я никогда не встречу. Жизни, о которых не узнаю.
А здесь, на высоте десять тысяч метров, я разговаривала с незнакомым мужчиной о том, о чём никогда не говорила с мужем.
Это было странно.
И это было правильно.
Я достала телефон – по привычке, хотя связи не было. Три сообщения от помощницы, два от клиента, ни одного от Игоря.
Ни одного от Игоря.
Я улетела на неделю, и он не написал «хорошего полёта». Не спросил, во сколько приземлюсь. Не сказал, что будет скучать.
Раньше это не казалось странным. Мы же взрослые люди. Занятые. Самостоятельные. Зачем сентиментальность?
А теперь я смотрела на пустой экран и думала – когда я последний раз скучала по нему? Когда он последний раз скучал по мне? И скучали ли мы вообще – или просто привыкли быть рядом, как привыкают к мебели?
Кирилл вернулся. Сел, застегнул ремень.
– Вы расстроены? – спросил он.
– С чего вы взяли?
– Лицо.
Я коснулась щеки. Она была мокрой.
Слёзы. Я плакала и не заметила.
– Простите, – я быстро вытерла глаза. – Не знаю, что на меня нашло.
– Не надо извиняться.
– Я не плачу. Вообще. Я не помню, когда последний раз плакала.
– Значит, было нужно.
Он не трогал меня, не обнимал, не утешал. Просто сидел рядом. И этого было достаточно.
Стюардесса принесла ужин. Мы ели молча – не потому что нечего было сказать, а потому что слова уже были сказаны. Те, которые имели значение.
Я впервые за долгое время произнесла вслух то, что боялась признать даже себе.
Мой брак – привычка.
Я перестала чувствовать.
Я не знаю, чего хочу.
И это было страшно. Но это было правдой.
А правда – даже страшная – освобождает.
Я посмотрела в иллюминатор. Звёзды. Тысячи звёзд – таких ярких, каких не увидишь с земли.
Мы летели сквозь ночь.
И я не знала, что будет утром. Но впервые за долгое время мне хотелось это узнать.
Кирилл летел хоронить друга.
А я, кажется, летела хоронить себя – ту, которой была все эти годы. Женщину, которая перестала хотеть. Которая перестала чувствовать. Которая сжимала кулаки так сильно, что не замечала боли.
Только я ещё не знала об этом.
Пока – не знала.
Вторая глава рассказа: