Глава 7: Стены слышат
Год. Целый год. Это не просто двенадцать месяцев. Это триста шестьдесят пять идентичных циклов: стук в дверь в предрассветной синеве, уроки на кухне под аккомпанемент тихих, ядовитых замечаний, бесконечная уборка, готовка, стирка, ощущение себя прозрачным призраком, чье существование оправдано лишь функциональностью. Ритуалы отточены до автоматизма. Зарема научилась вставать за минуту до того, как Хадижа поднимет руку, чтобы постучать. Она знала, сколько кефира нужно для идеальной консистенции теста, чтобы свекор молча облизывал пальцы. Она научилась мыть полы на коленях так, чтобы спина не ныла к вечеру так смертельно. Она научилась молчать. Это было, пожалуй, главным умением. Молчать, когда Хадижа сравнивала ее мамины вышивки со своими («Конечно, машинная строчка, это не то, что вручную, с душой»). Молчать, когда свекор, читая газету, ворчал о «нынешних девках, которым лишь бы в телефонах тыкать». Молчать, когда Ислам, возвращаясь с работы, рассказывал о каких-то встречах, о людях, о мире, который казался ей теперь такой же далекой и недоступной сказкой, как полеты в космос.
Она стала идеальной тенью. Но внутри этой тени бушевала, кипела и задыхалась живая девушка по имени Зарема. Тихая ярость, смешанная с тоской, образовала в ее душе едкую, разъедающую субстанцию. Ее единственным слабым, треснувшим окном в тот прежний, красочный мир был старый смартфон. Тот самый, что пережил свадьбу. Он был ее тайной, ее исповедью, ее слабостью. Звонить по нему можно было только в строго отведенные, украденные у всевидящего дома минуты: когда Хадижа уходила на рынок или в гости к подруге, свекор дремал в кресле, а Ислам задерживался. И то, нужно было включать воду в ванной для шума, забиваться в угол и говорить шепотом, в котором слышалась вся накопленная годами паника.
Сегодня выдался редкий, почти мистический шанс. Ислам уехал в соседний город по делам и должен был вернуться только к ночи. Свекор отправился в мечеть на длительную пятничную молитву. Хадижа, облачившись в свое лучшее платье и повязав новый, шелковый платок, отбыла в гости — хвастаться фотографиями со свадьбы и, Зарема была уверена, жаловаться на «неподатливую» невестку. В доме воцарилась тишина. Не просто отсутствие звуков, а плотная, звенящая тишина освобождения. Она оглушала.
Зарема, наскоро закончив мытье посуды после завтрака, украдкой, как вор, пробралась в ванную. Заперла дверь на щеколду (неслыханная дерзость!), включила воду в раковине и душе, создавая белый шумовой фон. Потом, присев на корточки за стиральной машиной, дрожащими руками достала из кармана халата телефон. Палец дрогнул, промахнулся. Со второго раза она набрала номер Мадины.
Трубку взяли почти сразу. «Алло?» — голос подруги прозвучал таким знакомым, таким живым, таким оглушительно громким в этой тишине, что Зарема вздрогнула.
«Мад… это я», — прошептала она, прижимая трубку к уху так, что онемела щека.
На другом конце провода наступила секундная пауза, а потом взрыв: «Зарема?! Боже правый, солнышко мое! Ты жива?! Я уже думала, тебя в какую-нибудь секту увезли, или ты в параллельном измерении заплутала! Говори, что с тобой?! Мы тут без тебя… Лейла замуж выходит, помнишь Сашу с экономического? Так он на ней женится! А ты как? Как твое… замужество?»
Этот поток новостей, этот каскад имен и событий обрушился на Зарему, как ударная волна. Она физически почувствовала боль в груди — острую, режущую ностальгию. Ее мир сузился до размеров кастрюли и тряпки для пола, а там, за стенами этого дома, жизнь била ключом. Люди жили, любили, женились, строили карьеры.
«Я… да, жива, — выдавила она, и голос прозвучал хрипло и глухо. — Мад, тише, говорю же, тут стены слышат.»
«Что значит «жива»? — немедленно стихла Мадина, переключившись на тревожный, серьезный тон. — Зарема, говори нормально. Что там происходит? Мы все гадаем. Ты пропала совсем. Как ты? Как он?»
Зарема закрыла глаза, прислонившись лбом к холодному кафелю стены. Слова рвались наружу, давно накопленные, проржавевшие от молчания. «Он… он не бьет меня, если ты об этом. Никто не бьет. Просто… Мад, я здесь как прислуга. Без выходных, без зарплаты, без права голоса. И как… как узник в лаборатории. Свекровь… она каждый мой шаг, каждый вздох под микроскопом рассматривает. И Ислам… он не защищает. Он говорит, это «забота», что она «мудрая» и «учит меня жизни». А жизнь эта…» — голос ее сорвался.
«Зарема, слушай меня, — голос Мадины стал жестким, каким он бывал во время подготовки к сложным экзаменам. — Это не забота. Это, мягко говоря, психологическое насилие. Ты же не глупая. Ты сама все понимаешь. У тебя же красный диплом был, ты на всероссийскую олимпиаду ездила! Ты же мечтала о магистратуре, о работе в международной фирме!»
«Не надо! — внезапно взорвалась Зарема шепотом, полным отчаяния. — Не говори о мечтах! Здешние стены мечтать не разрешают. Здесь нужно делать. Молча. И благодарить. А если устала или тебе больно — «не ныть», «быть сильной». Мадина, я так устала… я иногда у плиты засыпаю стоя. И просыпаюсь от того, что пахнет горелым…»
На другом конце провода повисла тяжелая, сочувственная тишина. Потом Мадина сказала очень тихо, но с такой железной убежденностью, что слова будто вбивались гвоздями: «Зарема. Беги. Пока не поздно. Пока… пока детей нет. Это твой единственный шанс. Возьми паспорт, какие-то деньги, если есть, и сваливай. Сейчас, пока никого нет! Прямо к нам. Или к родителям. Но беги!»
Ужас, дикий и холодный, сковал Зарему. «Бежать? Куда? — прошептала она, и ее глаза в страхе забегали по маленькому пространству ванной, будто выискивая уже нарисованные на стенах камеры наблюдения. — Что люди скажут? Родители… мама только и твердит, что я должна терпеть, что «все так живут», что это и есть «настоящая жизнь», а все мои мечты — «глупости». А Ислам… он же… он ревнует, заботится, все контролирует, но ведь это… это же из-за любви, да? Значит, он не безразличен?»
Мадина издала звук, средний между смешком и рыданием. «Любви? Зарема, опомнись! Это не ревность. Это — патологический контроль. Это — клетка. Он не ревнует, он метит территорию, как собака фонарь. А ты — его территория. А свекровь — старший надзиратель, который следит, чтобы ты с территории не сбежала. Ты что, сама этого не видишь? Или не хочешь видеть?»
Слезы, которые она сдерживала весь год, хлынули потоком. Они были горячими, беззвучными и горькими. «Вижу, — всхлипнула она в трубку. — Я все вижу. Но выхода нет, Мад. У меня нет своих денег. У меня даже этой комнаты нет — это их комната. Если я уйду… он развода не даст. Или даст, но я останусь ни с чем. Опустившейся. Опозоренной. Разведенкой. А здесь… здесь хоть как-то… стабильно. Предсказуемо.»
«Предсказуемо плохо — это не стабильность, — отрезала Мадина. Ее голос дрогнул. — Это смерть при жизни. Медленная, тихая смерть. Зарема, я… я не знаю, что сказать. Но держись. Хотя бы знай, что ты не одна. Запомни: у меня в однокомнатной всегда есть для тебя место на диване. Дверь никогда не будет закрыта. Если что… если решишься, или если станет совсем невмоготу — звони. В любое время дня и ночи. Я примчусь. Я вытащу тебя оттуда, хоть голыми руками. Обещаю.»
В этот момент за дверью ванной послышался звук. Негромкий, но отчетливый. Скрип половицы в коридоре. Потом — щелчок входной двери. Зарема застыла, кровь отхлынула от лица. Сердце заколотилось так, что она боялась, его будет слышно даже через шум воды.
«Идут! — прошептала она, панически сжимая телефон. — Все, я должна идти!»
«Зарема, береги себя! — успела крикнуть Мадина. — Помни! Про диван!»
Связь оборвалась. Зарема судорожно вытерла лицо рукавом, сполоснула глаза ледяной водой, пытаясь скрыть следы слез. Она выключила воду и, сделав глубокий, дрожащий вдох, открыла дверь. В прихожей, снимая пальто, стояла Хадижа. Она обернулась. Ее взгляд, острый и подозрительный, скользнул по лицу Заремы, по ее мокрым ресницам, по рукам, все еще сжимающим телефон.
«Долго ты там, — произнесла свекровь ледяным тоном. — Вода, между прочим, почем нынче, знаешь? Золотая почти. Небось, подружкам названивала? Жаловалась, какая тут у тебя тяжелая жизнь, как тебя тиранят?»
«Нет, мама, — автоматически опустила глаза Зарема. — Просто… убиралась. Чистила ванну.»
Хадижа медленно прошла мимо нее в сторону кухни, бросив через плечо: «Лучше бы ужин начала готовить. Мой сын хоть и задерживается, но голодным вернется. А я, вижу, много свободного времени у тебя появилось — значит, работы мало задаю. Завтра составлю список длиннее.»
Дверь на кухню закрылась. Зарема осталась стоять в коридоре, прижав к груди треснувший телефон, как тонущий — соломинку. Разговор с Мадиной был как глоток чистого, холодного горного воздуха после года в душном подвале. Он и взбодрил, и отравил. Он показал, что спасение возможно, но одновременно обжег страшной правдой: она сама выбрала эту клетку. Или позволила надеть ее на себя. И теперь прутья — из страха, стыда, долга, финансовой зависимости — казались слишком прочными, чтобы их сломать.
Она медленно побрела на кухню, чтобы начать готовить ужин. И пока чистила картошку, ее рука невольно потянулась к еще плоскому животу. Там, внутри, уже месяц тикала новая, страшная бомба. Она еще не сказала никому. Ждала «подходящего момента», который, кажется, так никогда и не наступит. Ребенок. Если он появится… Тогда выхода не будет совсем. Никакого. Ни к Мадине на диван, никуда. Она навеки станет частью этой системы, этой «крепости», превратившись из призрачной служанки в инкубатор для следующего поколения охранников и надзирателей.
Эта мысль была холоднее и страшнее всех упреков Хадижи, всех ледяных взглядов Ислама. Это был приговор. И подписала она его своим молчанием. Своим страхом. Своей усталостью.
---
Глава 8: Первый шрам
Прошло еще несколько месяцев. Время в доме текло густо и вязко, как испорченный мед. Зарема теперь знала наверняка. Знания эти приходили не в виде озарения, а тихо, как крадущийся зверь: задержка, странная тошнота по утрам не от запаха еды, а просто от воздуха, невероятная, звериная усталость, валившая с ног к двум часам дня. Она купила в дальней аптеке тест, украдкой, и две жирные розовые полоски на нем не обрадовали, а повергли в состояние, близкое к паническому ступору.
Ребенок. В ней рос ребенок Ислама. От этой мысли внутри бушевал настоящий шторм противоречивых чувств. Глубинный, биологический трепет перед чудом жизни. Дикий, животный страх. И слабая, жалкая, предательская надежда: а вдруг? Вдруг с появлением наследника все изменится? Вдруг Ислам станет мягче, нежнее, увидит в ней не только жену-ученицу, но и мать своего ребенка? Вдруг Хадижа оттает, перестанет видеть в ней чужеродный элемент, а признает наконец плоть от плоти своей семьи?
Она еще не сказала. Откладывала. Ждала «подходящего момента», который все не наступал. Каждый день она прятала утреннюю тошноту, прикрываясь мигренью, и боролась с дикой усталостью, заставляя себя мыть полы еще усерднее, чтобы не уснуть на ходу. Она жила в состоянии постоянного внутреннего напряжения, словно ходила по тонкому льду, который в любой момент мог треснуть.
Лед дал трещину сегодня вечером.
Ислам пришел поздно. Сразу было видно — день не задался. Он вошел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в серванте. От него пахло чужим табаком, потом городской пыли и чем-то едким — раздражением, которое висело вокруг него почти осязаемой аурой. Он молча прошел в гостиную, швырнул портфель в угол и тяжело рухнул в свое кресло. Включил телевизор. Громкость была такой, что из динамиков посыпалась хриплая дробь и искаженные голоса. Он уставился в экран, не видя его, его челюсть была плотно сжата.
Зарема, прислушиваясь к каждому звуку из зала, как серна на водопое, осторожно приготовила чай. Поднесла ему на подносе. «Ислам... чай. Ужин разогреть? Ты, наверное, голодный.»
Он даже не повернул головы. «Не надо. Отстань.»
Она отступила, почувствовав знакомый холодок страха в животе. Она научилась считывать его настроения. Сейчас было опасно. Она вернулась на кухню, стараясь двигаться как можно тише. Ее старый, верный, треснувший телефон лежал на тумбочке у дивана, на зарядке. Она забыла его убрать в привычное тайное место. В рассеянности, в этой вечной усталости — забыла.
Ислам, ворочаясь в кресле, пытаясь найти удобную позу, не глядя задел локтем пульт от телевизора. Тот со звоном упал на пол. Проворчав, Ислам наклонился, чтобы поднять его. И в этот момент его взгляд упал на тумбочку. На черный прямоугольник телефона. Он замер на секунду, выпрямился. Его лицо, искаженное дурным настроением, стало вдруг заинтересованным. Хищно-заинтересованным.
«А что это у тебя тут? — спросил он, и голос его был непривычно тихим, почти ласковым. — Давай сюда. У меня сел. Время глянуть.»
«Да так... старый, — автоматически, повинуясь инстинкту послушания, она подняла телефон и протянула ему. — Он еле держит зарядку.»
Ислам взял его. Включил. Экран ожил, показав обои — старую фотографию, сделанную еще в институте: она с Мадиной и Лейлой смеются на фоне университетского фонтана. Солнечно, беззаботно. Он молча смотрел на нее несколько секунд. Потом его большой палец тронул экран, и он вошел в галерею.
Зарема стояла посреди комнаты, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног. Она вдруг с ужасающей ясностью вспомнила, что не удаляла старые фото. Зачем? Они были памятью, последним клочком ее прошлого «я». Там были фото с однокурсниками, с институтских мероприятий, смешные селфи в библиотеке, их группа на практике. И Али, и Артур, и десятки других лиц, имен которых Ислам, возможно, даже не знал.
Он листал. Медленно. Молча. Лицо его было бесстрастной маской. Телевизор орал какую-то рекламу, но в комнате стояла звенящая, ледяная тишина. Он остановился на одном фото. На нем Зарема, Али (староста) и еще две девушки. Стоят в коридоре универа после успешной защиты проекта. Все улыбаются. Али в порыве радости положил руку ей на плечо. Братски. По-дружески.
Ислам поднял глаза. Они были пустыми. Совершенно пустыми. «Зарема. Подойди сюда.»
Она подошла, обхватив себя за плечи, будто пытаясь стать меньше. Он показал ей экран. «Это кто?»
Голос ее предательски дрогнул. «Это... это Али. Староста нашей группы. У нас была защита проекта... это старое фото, Ислам, ему года три...»
Он не ответил. Перелистнул. Следующее фото. Она и Артур склонились над огромным листом ватмана с чертежами их проекта по римскому праву. Они что-то горячо обсуждали, фотограф поймал момент их совместного интереса к работе.
«А это?»
«Артур. Мы проект делали. Я же рассказывала... тот самый...»
Он медленно поднял на нее глаза. В этих темных, всегда таких напряженных глазах не было сейчас ни злости, ни ярости. Была ледяная, бездонная пустота. Такая, от которой кровь стыла в жилах.
«И ты хранишь это, — произнес он очень тихо, растягивая слова. — У себя в телефоне. Прямо здесь. В моем доме. В нашей спальне. Память. О других мужчинах.»
Он встал. Он был намного выше, массивнее. Он не делал резких движений, не повышал голоса. Это было страшнее любой истерики.
Зарема отступила на шаг, спиной наткнувшись на край дивана. «Ислам, это просто старые фотографии! Я их и не открывала сто лет! Я забыла, что они там есть!»
«Забыла? — он сделал шаг вперед. — А я помню. Я помню каждого, кто хоть раз позволил себе посмотреть на тебя. А ты... ты хранишь их образы. Как сувениры. Как реликвии. Значит, скучаешь? Значит, твои мысли там, с ними? В этом твоем «славном прошлом»?»
Еще шаг. Она отступила, оказавшись спиной к стене. Холод обоев просочился сквозь тонкую ткань домашней кофты.
«Нет! Я не скучаю! Я выберу все прямо сейчас! Я удалю! Смотри!» — она потянулась за телефоном, но он отдернул руку.
«Слишком поздно, — сказал он мерно, как констатируя погоду. — Ты уже сохранила. В голове. В телефоне. В сердце, наверное, тоже. Значит, нужно это выбить. Выжечь. Чтобы неповадно было. Чтобы ты навсегда запомнила, где твое место. И чья ты.»
Он говорил это тихим, методичным тоном, как читая инструкцию или приговор. И затем, безо всякого предупреждения, без размаха, почти по-деловому, резко ударил ее раскрытой ладонью по лицу.
Удар был не сокрушительным. Не таким, чтобы сбить с ног. Но он был точен, расчетлив и невероятно унизителен. Голова Заремы с глухим стуком ударилась о стену. В ушах взревел белый шум, мир поплыл и закачался. Сначала боли не было. Было шоковое недоумение. «Что? Что это? Это мне? Это случилось? Со мной?» Потом пришла боль. Острая, жгучая, разливающаяся по всей левой стороне лица волна. И дикий, всепоглощающий стыд.
Ислам стоял над ней. Она сползла по стене на пол, прижимая ладонь к пылающей, уже распухающей щеке. Слез не было. Шок забрал все реакции.
«Вот, — сказал он. — Теперь ты запомнишь. Ты — моя жена. Все, что было до меня, — грязь, мусор, позор. Ты выбросишь этот телефон. Прямо сейчас. И выбросишь из головы эти лица. Навсегда. Иначе... следующий урок будет жестче. И дольше. Поняла?»
Он не ждал ответа. Он посмотрел на телефон в своей руке, на треснувший экран, который все еще показывал ее счастливое, молодое лицо рядом с Артуром. И с силой швырнул его на пол перед ней. Пластик и стекло жалобно хрустнули, разлетевшись на несколько частей.
Затем он развернулся и вышел из комнаты. Дверь не хлопнула. Она тихо прикрылась, оставив щель.
Зарема сидела на холодном полу, прислонившись к стене. Она дышала рвано, прерывисто, как рыба, выброшенная на берег. Слез все не было. Была пустота. Глухая, черная, всепоглощающая пустота. И в этой пустоте медленно, как кристалл льда в переохлажденной воде, начало прорастать осознание. Кристально ясное и окончательное.
Это не было «ревностью от большой любви». Это не было «срывом после тяжелого дня». Это было нечто иное. Холодное. Расчетливое. Методичное. Это было утверждение абсолютной власти. Он ударил ее не потому, что потерял контроль. Он ударил, потому что мог. Потому что она была его собственностью, которая позволила себе хранить в тайнике память о жизни до него, о жизни вне его контроля. Этот удар был первой официальной меткой. Клеймом. Первым шрамом.
Она медленно подняла дрожащую руку, потрогала щеку. Кожа была горячей, болезненной, под пальцами уже нащупывалась припухлость. Завтра будет синяк. Его придется как-то маскировать, придумывать историю для Хадижи...
Потом ее взгляд упал на осколки телефона на полу. Среди них лежала отлетевшая задняя крышка, а под ней — треснувший экран. На нем, словно насмехаясь, все еще светилось их старое фото с Артуром. Мир, в котором она была свободной, умной, полной надежд девушкой, которую ценили за ум и характер, был разбит вдребезги. Ровно так же, как этот хрупкий экран.
И тогда, сидя на полу в луже собственного унижения и страха, она поняла самое главное. Надеяться не на кого. Ни на мужа, который видел в ней вещь. Ни на свекровь, которая только обрадуется «усмирению строптивой». Ни на родителей, которые велели терпеть. Ни на изменение «к лучшему» — его не будет. Только хуже. Ребенок, растущий в ее утробе, теперь был не символом надежды, а заложником в этой войне. Новым, самым прочным замком на ее клетке.
И единственный, кто может их с этим ребенком защитить, — это она сама. Зарема. Та самая, которую только что ударили по лицу за старую фотографию. Но как? Как бороться, когда у тебя нет денег, нет поддержки, нет даже целого телефона, чтобы позвать на помощь? Как бороться, когда против тебя — не просто муж, а целая система, традиция, семья, общественное мнение?
Ответа не было. Была только холодная стена за спиной, огненная боль на лице и осколки разбитого прошлого на полу. Это и были первые, четкие ориентиры в новой, по-настоящему страшной главе ее «настоящей жизни». Главе, которая началась не со свадьбы, а с тихого, методичного удара в тишине гостиной.