— Я всю жизнь, — всхлипывала она, — всю жизнь любила его… Как же так?
— Знаю, — сказал Григорий Петрович.
— Как я так ошиблась? Где я не досмотрела? Что сделала не так?
Он молчал. Потом ответил медленно, подбирая слова:
— Не вы ошиблись, Александра. Вы любили. А любовь — не ошибка. Никогда не ошибка. Даже если её предают.
Она подняла на него мокрые глаза.
— Ошибка — это если бы вы не любили, — продолжил он. — Если бы берегли себя, отмеряли чувства по капле. Вы отдали всю себя. Это не стыдно. Это достойно. А то, что он не смог принять этот дар… — Григорий Петрович вздохнул. — Это его трагедия. Не ваша.
Они сидели в тишине, пока солнце не коснулось горизонта. Закат окрасил небо в багровый — красиво и страшно одновременно.
Прошла неделя. Александра начала привыкать к новой жизни, к тишине, к колодцу, к печи, к вечерам у огня.
Григорий Петрович заходил каждый день: то дров принесёт, то картошки, то просто посидит молча рядом. Не жалел, не утешал — просто был.
А потом они приехали снова. На этот раз не одна машина — целая колонна. Три машины остановились у дома. Из них высыпали люди — много, человек десять.
Александра узнала их: тётя Вера, двоюродный брат Игоря — Олег с женой, племянницы — дальние родственники.
Игорь и Марина вышли последними. Марина преобразилась: никакой косметики, волосы распущены, на лице — выражение скорби. Тёмное платье до колен. Образ страдающей невестки, заботящейся о больной свекрови.
Игорь шагнул вперёд. Голос дрожал — то ли от волнения, то ли играл:
— Родственники, послушайте… Мама… После той болезни… С головой у неё не так стало.
Тётя Вера ахнула, прижала ладонь ко рту.
— Она забывает вещи, путает даты, — продолжал Игорь. — Вообразила какие‑то заговоры. Обвиняет нас в страшных вещах.
— Нам страшно за неё, — подхватила Марина, всхлипывая. — Она опасна для себя, может что‑то с собой сделать.
— Нужно лечение. Хорошая клиника, наблюдение врачей. Но она сбежала сюда, — Игорь обвёл рукой деревню. — Заблокировала все счета. Мы не можем ей помочь. Пожалуйста, поговорите с ней. Убедите поехать в больницу.
Родственники повернулись к Александре. В глазах — жалость, сочувствие, тревога.
Тётя Вера шагнула вперёд, протянула руки:
— Милая, ну что ты? Поедем? А? Посмотрит тебя доктор, полечит…
Александра стояла на крылечке, смотрела на них — на всех этих людей, которые поверили. Потому что Игорь умел говорить, потому что хотели верить в лучшее.
И тут дверь соседнего дома открылась. Григорий Петрович вышел медленно, опираясь на трость. Высокий, седой, с прямой спиной. Подошёл к калитке, остановился рядом с Александрой — как стена, как крепость.
— Позвольте мне вмешаться, — сказал он негромко, но голос разнёсся по деревне чётко.
Все замолчали, повернулись к нему.
— Я — Григорий Петрович Ларин, — начал он. — Сорок лет проработал учителем истории и литературы. Двадцать из них — директором школы. Людей повидал: умных и глупых, честных и лживых. Не дурак, в общем, понимаю, что к чему.
Он обвёл собравшихся взглядом.
— Две недели я общаюсь с Александрой Сергеевной каждый день. Разговариваем, чай пьём, обсуждаем книги. — Он помолчал. — Умнее и яснее человека не встречал. Память острая, мысли чёткие, речь связная. Никаких признаков нарушения рассудка.
Тётя Вера нахмурилась. Олег переглянулся с женой.
— Но знаете, что я ещё видел? — Григорий Петрович поднял руку, указал на Игоря. — Я видел, как её привезли сюда. Две недели назад. Машина подъехала, этот молодой человек, её сын, вытащил старую сумку. Она стояла растерянная, спрашивала что‑то. Он сел в машину и уехал. Бросил мать у полуразрушенного дома и уехал. Я сам видел.
Тишина стала гуще.
— За две недели эта женщина одна превратила развалюху в жилой дом. Вымыла, растопила печь, наладила быт. Таскает воду из колодца — тяжёлые вёдра, ворот ржавый. Сама, в её возрасте… — Он посмотрел на Игоря, и взгляд был жёсткий, как приговор. — А вы говорите — больная? Больная женщина так не смогла бы. Больная легла бы и умерла. А эта выжила. Возродилась.
Родственники зашептались. Олег сделал шаг вперёд, всматриваясь в Игоря.
— И ещё знаете, что я вижу? — продолжал Григорий Петрович. — Вижу сына на дорогой машине. Вижу жену в брендовой одежде. Да‑да, Марина, я знаю бренды — внучка в Москве работает в бутике. Говорят, все счета заблокированы. Денег нет. Странно, правда? На что тогда машина? На что одежда?
Марина побелела.
— Похоже, это не на заботу о больной матери, — закончил Григорий Петрович. — Похоже на то, что добивают. Окончательно.
Повисла тишина — тяжёлая, давящая.
Олег шагнул к Игорю, схватил за куртку:
— Это правда? Ты её правда бросил тут?
Игорь молчал, смотрел в землю.
— Отвечай! — Олег встряхнул его. — Ты что натворил, урод?
— Я… Я не хотел. Марина сказала… — пробормотал Игорь.
Марина взвизгнула.
— Тётя Вера! Так это она…
Родственники обступили Игоря и Марину со всех сторон. Лица гневные, голоса перекрикивают друг друга:
— Как ты мог? Родную мать!
— Да ты подонок!
— А ещё в институт ходил, образованный вырос…
Марина попятилась к машине. Игорь закрыл лицо руками.
Олег толкнул его в грудь — сильно, так, что Игорь споткнулся:
— Убирайтесь отсюда. Чтоб я тебя больше не видел.
Они побежали к машинам — под проклятия, под презрение. Моторы завелись. Колонна развернулась и уехала в облаке пыли.
Остались только родственники — растерянные, пристыженные.
Тётя Вера подошла к Александре, взяла за руки:
— Сашенька, прости нас, дурных. Мы не знали. Если нужна помощь — звони. Всегда звони.
Олег кивнул, сжав челюсти:
— Я с ним ещё поговорю по‑мужски. Обещаю.
Они уехали. Остались только двое: Александра и Григорий Петрович.
Он посмотрел на неё, усмехнулся:
— Ну что, Александра? Выстояли?
Она кивнула, улыбнулась — слабо, но искренне:
— Выстояли, Григорий Петрович. Спасибо вам.
— Не за что, — он похлопал её по плечу. — Правда всегда выходит наружу. Рано или поздно. А мы с вами — на стороне правды.
Они вошли в дом. Александра поставила чайник на плиту. За окном догорал закат.
Публичный позор — это страшнее любого суда. И справедливее.
Через неделю позвонил Роман Викторович. Александра стояла на холме — уже привычное место, где ловился сигнал. Небо висело низко, серое. Ветер пах морозом.
— Александра Сергеевна, у меня новости, — голос юриста звучал торжественно.
— Банк признал кредитный договор недействительным. Мошенничество доказано полностью. Медицинская экспертиза подтвердила вашу недееспособность на момент подписания.
Александра слушала, глядя на голые деревья внизу.
— Открыто уголовное дело. Игоря и Марину осудят. Квартира полностью вне опасности, все долги сняты.
— И ещё? — тихо спросила она.
Он помолчал.
— Все ваши родственники дали показания — против сына. Олег, тётя Вера, все остальные. Они рассказали, что видели в деревне.
— Александра Сергеевна, — закончил Роман Викторович, — вы выиграли.
Она стояла, держа телефон у уха, ждала, что внутри что‑то откликнется: радость, облегчение, торжество. Но там была только пустота — холодная, звенящая пустота.
— Спасибо, Роман Викторович, — сказала она тихо. — За всё спасибо.
— Держитесь, Александра Сергеевна. Вы потрясающая женщина.
Отбой.
Александра опустилась на холодную землю — прямо там, где стояла. Обхватила колени, прижала их к груди. Смотрела на деревню, на свой дом. Теперь действительно свой — защищённый законом.
«Я выиграла», — прошептала она. — «Но почему так больно?»
Достала из кармана фотографию Михаила — потёртую, заламинированную, которую носила всегда с собой. Прижала к губам.
— Миша, мы победили. Квартира наша. Они ответят за всё. Справедливость восторжествовала.
Голос сорвался.
— Но сердце пустое, Мишенька. Такое пустое…
Ветер усилился, задрал подол платья, взъерошил волосы. Где‑то вдалеке каркнула ворона.
Победа оказалась горькой. Потому что победила она не над врагами. Над сыном.
В ноябре пришёл первый снег. Александра проснулась от непривычной тишины — той особенной, ватной тишины, которая бывает только после снегопада.
Выглянула в окно. Мир стал белым. Деревня исчезла под покрывалом, только крыши торчали островками. И дым вился из трубы дома Григория Петровича. Красиво и страшно.
Дом ещё не был готов к зиме: дуло из всех щелей, окна не утеплены, дрова на исходе.
В дверь постучали.
Григорий Петрович стоял на крыльце с ящиком инструментов и рулоном какой‑то ткани.
— Утепляться будем, — сказал он без предисловий.
— А то замёрзнешь к январю.
Они работали весь день. Григорий забивал щели паклей, Александра подавала инструменты. Он прибивал к окнам вторые рамы, сделанные из старых досок.
Работали молча, слаженно — как люди, которые давно знают друг друга.
К вечеру в доме стало теплее. Печь горела жарко, окна перестали пропускать ледяной ветер.
— Погоди, — сказал Григорий Петрович, уходя. — Я сейчас!
Вернулся через десять минут. Протянул Александре свёрток — старый шерстяной платок, выцветший, но мягкий, хранящий тепло.
— Это моей Марии Ивановны был, — сказал он тихо. — Она его сама вязала. Сорок лет носила. Хотел бы, чтобы ты его взяла. Она бы хотела, чтобы тебе было тепло.
Александра развернула платок, прижала к щеке. Он пах лавандой — слабо, почти неуловимо, но явственно. Запах чужой женщины, чужой жизни, чужой любви.
— Спасибо, — прохрипела она, и слёзы сами пошли.
— Не за что. Мы теперь вроде как семья.
Слово «семья» повисло в воздухе — тёплое, странное, новое.
Семья — это не те, кто связан кровью. Семья — это те, кто рядом, когда холодно. Кто приносит дрова. Платок покойной жены. Кто молча латает щели в стенах и в душе.
Григорий ушёл. Александра стояла у окна, укутанная в чужой платок, и смотрела, как снег падает и падает, укрывая мир.
Декабрь ударил морозом. Минус двадцать, снег по колено — из дома выходить страшно. Ветер обжигает лицо, пробирается под одежду.
Александра топила печь почти круглосуточно — дрова уходили быстро.
Однажды утром Григорий Петрович пришёл и сказал:
— Пойдём, покажу кое‑что.
Вёл её к себе, к сараю. Там было темно, пахло сеном и молоком. В углу копошилось что‑то белое.
— Это Марта, — представил Григорий Петрович, зажигая фонарь.
Коза — белая, с добрыми карими глазами и смешной бородкой. Посмотрела на Александру с интересом, мотнула рогами.
— Жена держала, — продолжал Григорий. — Пять лет ей уже. После ухода Марии Ивановны я один с ней. Но, знаешь, тяжело стало. Спина болит, руки не те. А коза требует ухода. Возьмёшь? Тебе и молоко, и компания. Одной‑то скучно небось.
Александра отступила на шаг:
— Григорий Петрович, я не умею…