Александра проснулась в 4:30, хотя будильник был заведён на 6. Сердце билось так, будто ждало чего‑то.
64 года, а внутри — всё та же надежда. Может быть, сегодня он вспомнит. Может быть, позвонит первым, скажет: «Мамочка, с днём рождения».
Она лежала в темноте своей комнатки — бывшей кладовки, куда её переселили через полгода после появления Марины.
— Вам же удобнее будет, мамуля, поближе к кухне? — улыбнулась невестка.
Игорь тогда молчал, изучал рисунок на обоях.
В половине шестого Александра сдалась, поднялась. Колени ныли от боли. В кладовке всегда было влажно, батарея не грела.
Нащупала выключатель, прищурилась от света. На полке стояла та самая чашка — белая, с золотыми цветочками и надписью «Лучшей маме». Игорёк подарил, когда ему было семь. Выпросил у отца деньги, сам пошёл в магазин. Прибежал запыхавшийся, сияющий:
— Мамочка, это тебе! Только тебе!
Она заварила чай в этой чашке, держала её обеими руками, грела ладони.
За окном ещё темно, только фонарь у подъезда желтел сквозь изморозь. Где‑то лаяла собака. А в груди у Александры билось, билось, билось это дурацкое ожидание.
Потом она достала коробку. Хранила её на самом верху шкафа, под зимними одеялами, чтобы Марина не нашла, не выбросила.
Картонная коробка из‑под обуви, перевязанная атласной лентой. Внутри — 32 открытки. С пятилетия Игоря до его двадцати восьми лет.
Первую он нарисовал в детском саду синим карандашом — кривыми буквами, которые ползли в разные стороны, как жучки: «Мамочка, я тебя люблю». Игорёк.
Солнышко с лучами‑палочками, домик с трубой, из которой шёл дым, три закорючки. И двое, взявшись за руки.
— Это мы с тобой, — объяснял тогда Игорёк, тыча грязным пальцем в рисунок.
Александра гладила открытку, и слёзы сами собой катились на бумагу, буквы растеклись синими ручейками.
«Вот, ещё одна — десять лет. Мамуля, ты самая красивая на свете, самая лучшая! Я люблю тебя больше всех».
Почерк уже ровнее, но восклицательные знаки — жирные, нарисованные от души.
А вот последние… 28 лет. 10 лет назад, через месяц после похорон Михаила.
Александра помнила, как Игорь долго сидел за столом, склонившись над открыткой. Писал, вытирал глаза кулаком, снова писал. Протянул ей молча:
— Мамочка, спасибо, что ты у меня есть. Я буду заботиться о тебе всегда. Обещаю. Твой Игорёк.
Она прижала открытку к губам, целовала неровные строчки, солёные от слёз.
— Где мой Игорёк? — прошептала Александра в пустоту. — Где тот мальчик?
И словно в ответ из глубины памяти вынырнуло то лето — 1980 год.
Игорьку три года. Жара стоит немыслимая, а они втроём, счастливые до одури, стоят перед новенькой квартирой. Ключи блестят в руке у Михаила.
— Наша Сашенька, — шепчет он, целуя её в висок. — Своя, наша с тобой крепость.
Игорёк прыгает, дёргает папу за рукав:
— Пап, а я хочу… Хочу туда!
— Погоди, сынок.
Михаил подхватывает малыша, сажает себе на плечи. Игорёк взвизгивает от восторга, хватается за отцовскую шею крошечными ручками.
— Вот, видишь? Это твой дом. Здесь ты будешь расти, учиться, своих детей растить.
Игорёк хохочет, болтает ногами. Михаил крутится на месте, а Александра смотрит на них — на мужа, на сына — и понимает, что счастливее этого момента в жизни не будет.
Так и было.
Опять слёзы.
Александра вздрогнула. Марина стояла в дверях в шёлковом халате, волосы убраны в высокий хвост, на лице — гелевая маска. Смотрела холодно, как на пятно на обоях.
— В вашем возрасте это плохо для сердца, — добавила она, разглядывая свои ногти. — Давление скакать будет.
Александра торопливо сунула открытки в коробку, захлопнула крышку, вытерла глаза уголком фартука. Марина проследила за её движениями, усмехнулась и прошла на кухню. Застучали чашки — громко, нарочито.
Александра спрятала коробку обратно в шкаф, постояла, прислонившись лбом к холодному дереву, прошептала, обращаясь к коробке, к открыткам, к тому Игорьку, который когда‑то рисовал синее солнышко:
— Где ты, сынок? Куда ты делся?
Через час случилось то, чего Александра не ждала.
Марина вышла из ванной — без маски, умытая, в лёгком платье с цветочками. Подошла к Александре, которая мыла посуду, и вдруг обняла. Обняла по‑настоящему, положила подбородок на плечо.
— Мамуля, с днём рождения! Мы тут с Игорьком сюрприз для вас приготовили.
Александра замерла с тарелкой в руках. Вода капала на пол.
«Мамуля…»
Марина не называла её так уже больше года. Только «Александра Сергеевна» — сквозь зубы, а чаще просто «вы».
— Сюрприз? — переспросила она, не веря.
— Да. — Марина улыбалась, и улыбка казалась почти искренней. — Игорь сейчас выйдет, всё расскажет. Только оденьтесь, а то вы в халате.
Александра прошла в свою комнатку, открыла шкаф. Руки дрожали от волнения, от непонятной надежды, которая снова, как та дурочка, лезла наружу. Достала платье — васильковое, в мелкий белый горошек. Старое… Ещё Михаил дарил.
Она помнила тот день. 1995‑й. Михаил пришёл с работы, протянул свёрток в газете:
— Открывай, Сашенька.
Внутри было это платье.
— Миша, мы же экономим на даче.
— Экономим, — кивнул он. — Но жена должна быть красивой. Надевай.
Она надела тогда, покрутилась у зеркала. Михаил обнял сзади, поцеловал в шею:
— Ты как девчонка, честное слово.
Игорь вышел из своей комнаты — 23 года ему тогда было, с гитарой наперевес.
— Мама, вы с папой танцуйте, а я на гитаре сыграю.
Он бренчал что‑то весёлое, неумелое, но от души.
Они танцевали на кухне. Александра и Михаил медленно кружились между столом и холодильником. Игорь пел, смеялся, фальшивил. Самый счастливый вечер.
Теперь Александра стояла перед зеркалом в том же платье. 64 года. Седые волосы собрала в узел на затылке, заколола шпилькой. Поправила воротничок, разгладила несуществующие складки на юбке.
— Может, всё ещё будет хорошо, — прошептала она своему отражению. — Может, он всё‑таки вспомнил?
Вышла в коридор. Игорь стоял у двери — одетый, причёсанный. Увидел мать — что‑то дрогнуло на его лице. Шагнул навстречу быстро, решительно, обнял, поцеловал в щёку.
— С днём рождения, мам!
Александра остолбенела, замерла в его объятиях, не смея пошевелиться.
Он же не обнимал её уже сколько? Полгода? Год? Просто проходил мимо, кивал, бормотал что‑то нечленораздельное. Последний раз поцеловал на папиных похоронах.
Тогда они стояли у могилы вдвоём. Игорь обнял её за плечи, прижал к себе:
— Мы справимся, мамочка. Вместе справимся.
И вот теперь снова обнимает.
Пахнет одеколоном — дорогим, терпким. Кожаная куртка прохладная под её ладонями.
— Игорёк, — выдохнула она.
Сердце билось так сильно, что казалось, вот‑вот выскочит.
— Спасибо, сынок.
— Ладно, поехали, — Марина щёлкнула замком сумочки. — Я остаюсь, мамуль. Мигрень страшная. Но вы хорошо проведёте время, обещаю.
Она улыбалась. Александра улыбалась в ответ.
Игорь взял ключи от машины. И началась дорога.
В салоне пахло кожей и освежителем — приторно, химически. Александра села на заднее сиденье: переднее было завалено какими‑то папками. Игорь включил музыку — что‑то ритмичное, современное, незнакомое.
— Игорёк, — начала она осторожно, — куда мы едем?
Молчание. Игорь смотрел вперёд, на дорогу. Пальцы барабанили по рулю в такт музыки.
— Сюрприз, мам, — бросил он, не оборачиваясь.
Она подождала, набралась храбрости, попробовала снова:
— Помнишь, как папа возил нас на дачу к дяде Саше? Ты тогда маленький был, землянику в лесу собирал. Всю дорогу пел: «Пусть бегут неуклюже…»
— Мам, не сейчас! — резко оборвал Игорь. Даже не посмотрел в зеркало.
Александра замолчала, прижала сумку к коленям.
Внутри лежал свёрток, завёрнутый в белый шёлк, — носовой платок. Вышивала два месяца по вечерам при свете настольной лампы. Глаза уставали, пальцы затекали, но она выводила каждый стежок с любовью. Инициалы синими нитками: «И. Игорь Михайлович». Думала подарить на Новый год или на его день рождения. Или просто так — когда‑нибудь, если он снова станет прежним.
Город остался позади. Пошли поля — бурые, заросшие репейником. Потом леса — тёмные, мокрые от дождей. Асфальт сменился грунтовкой.
Машину трясло на ухабах. Александра держалась за ручку над дверью, чтобы не биться головой о стекло. Зубы стучали.
— Игорь, — позвала она, и голос дрожал уже не от тряски. — Что это? Куда мы едем?
Тишина.
Впереди показалась деревня — вернее, то, что от неё осталось. Дома без крыш, со слепыми проёмами окон. Покосившиеся заборы, крапива по пояс. Ни дыма из труб, ни лая собак. Мёртвая деревня.
Машина остановилась возле одного из домов — чёрного от времени и дождей, перекошённого набок, с провалившимся крыльцом. Игорь заглушил мотор, вышел, хлопнул дверью, открыл багажник.
Александра тоже вышла. Ноги подгибались. Ветер дул в лицо — сырой, пахнущий гнилью и прелыми листьями. Вокруг ни души.
— Сынок, — начала она и сама услышала, как жалко звучит её голос. — Там мои вещи. Фотографии папы…
Игорь достал из багажника старую сумку — не чемодан, в котором Александра хранила альбомы, шкатулку с украшениями Михаила, лекарства, а обычную драную сумку.
Она заглянула внутрь: несколько застиранных кофточек, старое бельё, тапочки.
— Всё? Где мои вещи? — прошептала она. — Где фотографии?
Игорь поставил сумку на землю, выпрямился. Смотрел куда‑то в сторону — на покосившийся забор, на репейник.
— Вот твой дом, — сказал он ровным голосом, словно объясняя что‑то простое. — Свой. Будешь жить здесь. Свежий воздух. Тишина. Полезно в твоём возрасте.
Александра не понимала слов. Они доходили до неё, но не складывались в смысл.
— Дом? Какой дом? Это же развалина. Здесь никто не живёт. Здесь нельзя жить. Но я…
— Я не пойму, Игорь.
— Марине нужна комната, — продолжал он, глядя на забор. — Она беременна. Твоя комната — для ребёнка. Детская нужна: кроватка, пеленальный столик, все дела.
Александра покачнулась, схватилась за дверцу машины.
— А я… — Голос сорвался на крик. — А я где?
Игорь наконец посмотрел на неё. Лицо непроницаемое, чужое. Взгляд скользнул мимо, как по пустому месту.
— Ты здесь. Это подарок, мама. С днём рождения!
Развернулся, сел в машину, завёл мотор.
— Игорёк! — закричала Александра. — Игорёк, постой!
Продолжение...