— Ещё ложечку. И ещё? Вот так.
Потом достаёт из сумки папку с документами, кладёт на колени Александре.
— Мамуль, слушайте. Тут такая неприятность. Из налоговой пришли срочные бумаги. Если до конца месяца не подписать — огромный штраф нам влепит. А вам сейчас не до того, я понимаю. Вы болеете, отдыхать надо.
Александра смотрит на бумаги. Буквы расплываются, плывут, сливаются в чёрные пятна.
— Я‑я не вижу, — шепчет она. — Что там?
— Да ерунда, мамочка.
Марина раскрывает папку, достаёт ручку.
— Декларация какая‑то. Формальность. Главное — подпись поставить. Давайте я вам помогу руку держать, а то у вас так трясётся.
Суёт ручку в горячие, дрожащие пальцы Александры, придерживает её кисть своей рукой — крепко, направляя.
— Вот тут, мамуль. Вот здесь.
Подпись выходит кривая, прыгающая, еле видная.
— Молодец.
Марина убирает лист, подсовывает следующий.
— И тут, и вот здесь ещё.
Александра расписывается — раз, другой, третий. Не понимает, что подписывает. Голова тяжёлая, мысли вязкие, как кисель.
— Всё, мамочка, всё?
Марина быстро складывает бумаги в папку.
— Теперь отдыхайте. Я вам чаю с малиной принесу.
Выходит из комнаты. В дверях оборачивается.
И Александра видит — сквозь пелену жара, сквозь туман болезни — улыбку, холодную, торжествующую, хищную. Губы Марины растянуты, глаза блестят.
Александра пытается что‑то сказать, но кашель душит. Проваливается обратно в бред.
Александра сидела на холме, обхватив колени, и тряслась. Всё тело тряслось — не от холода, а от ужаса понимания.
— Александра Сергеевна, — позвал Роман Викторович, — вы меня слышите?
— Какая сумма? — выдавила она. — Сколько?
Он назвал цифру. Почти полная стоимость квартиры.
Пазл сложился. Все кусочки встали на свои места, и картина получилась чудовищная.
Взять кредит под залог квартиры, пока мать при смерти. Потратить деньги на красивую жизнь — тряпки, рестораны, машину. Не платить. Банк заберёт квартиру за долги.
А мать… Мать заранее убрать. Спрятать в глуши, в мёртвой деревне. Чтобы не узнала, не помешала, чтобы тихо исчезла.
Этот подарок на день рождения — не просто избавление от неё.
— Это могила. Живая могила. Где она должна была сгнить, пока они тратят её жизнь?
— Роман Викторович, — голос Александры дрожал, но слова вылетали чётко, как пули, — делайте всё. Поднимайте все документы. Медицинские карты — там температура, диагноз, всё записано. Я хочу, чтобы они ответили за каждую копейку. За каждую ложь.
— Уже работаю, — ответил он жёстко. — Мы их достанем. Обещаю.
Александра положила телефон на траву, смотрела вниз — на деревню, на чёрный дом, куда её привезли умирать.
— Вы хотели, чтоб я здесь сгнила? — прошептала она. — А я возродилась.
Ветер трепал волосы, сушил слёзы на щеках. Слёзы ярости. Слёзы, обжигающие, как кипяток.
Спустилась с холма уже в полной темноте. Шла, спотыкаясь, держась за кусты, вошла в дом. Села у печи — огонь ещё тлел.
Достала из кармана фотографию Михаила, прижала к груди, к сердцу.
— Миша, — прошептала она, — Мишенька, родной мой, ты знал, ты предвидел, ты защитил меня даже из могилы. Переоформил квартиру, говорил: «Береги себя». Я не слушала. Думала, Игорёк не обидит. Как же я ошибалась…
Поцеловала фотографию.
— Прости, что так долго была слепой. Прости, что не уберегла нашего сына. Но я обещаю — доведу это до конца. За тебя, за нас. За ту Сашу, которая когда‑то верила в добро.
Положила фото на стол. Взяла платок — тот самый, вышитый, с инициалами «И. М.». Два месяца работы. Каждый стежок — молитва о сыне. Каждая буква — любовь.
Открыла дверцу печи. Огонь плясал красными языками. Александра смотрела на пламя. Потом — на платок.
— Прощай, Игорёк, — сказала она тихо. — Тот маленький мальчик, что писал открытки кривыми буквами. Который любил землянику, который смеялся на плечах у папы. Прощай!
Бросила платок в огонь. Ткань вспыхнула мгновенно. Белый шёлк почернел, синие нитки затлели, инициалы поплыли, растаяли. Огонь съедал два месяца работы, десятилетие любви, последнюю надежду.
Александра стояла на коленях перед печью и смотрела. Слёзы текли по лицу — горячие, солёные. Но это были другие слёзы. Очищающие, освобождающие.
Пепел взлетал в трубу, уносился ветром.
— Здравствуй, Игорь, — прошептала она. — Чужой человек, который носит имя моего сына.
Закрыла дверцу печи, встала с колен, вытерла лицо.
Что‑то внутри — последняя ниточка, державшая её связанной с прошлым, — оборвалась.
Александра села за стол, посмотрела на фотографию Михаила, на альбом семьи Громовых. Две жизни. Одна ушла, другая только начинается.
Она вдруг улыбнулась — слабо, но по‑настоящему.
«Завтра будет новый день, и я встречу его свободной».
Роман Викторович действовал как опытный хирург — точно, быстро, без лишних движений.
Заявление в прокуратуру легло на стол следователя вместе с медицинскими картами. Там было всё: температура — 39,8, диагноз — двустороннее воспаление лёгких. Отметка врача: «Тяжёлое состояние, высокий риск осложнений».
Рядом — копии документов о кредите с подписью, сделанной дрожащей рукой. Экспертиза подтвердила: почерк нестабильный, характерный для человека в бредовом состоянии.
Банк получил официальный запрос из прокуратуры. Все счета, к которым Игорь имел доступ, заморожены до выяснения обстоятельств. Карты не работают. Деньги заблокированы.
Заказное письмо ушло по адресу московской квартиры — уведомление о правах собственника, требование дать объяснение по факту мошенничества. Срок — 10 дней.
Виктор Николаевич позвонил на третий день:
— Саша, твой сын приезжал в банк, кричал на весь операционный зал, требовал встречи со мной. Я вышел, объяснил ситуацию. Когда он понял, что это серьёзно — что прокуратура, что экспертиза, что медицинские карты, — побледнел так, будто его ударили. Развернулся и ушёл. Даже слова не сказал.
Александра слушала, стоя на холме, глядя на закат. Небо горело оранжевым и красным, как будто мир объявил войну.
— Спасибо, Витя, — сказала она тихо.
— Держись, Саша. Ты сильная. Михаил был бы горд.
Отбой.
Александра опустила телефон. Ветер трепал волосы, приносил запах дыма — Григорий Петрович топил печь в своём доме.
Война началась.
Через три дня Александра услышала рёв мотора. Сидела на крылечке, чистила картошку — молодую, мелкую, которую выкопала на заброшенном огороде за домом.
Нож скользил по кожуре, очистки падали в миску. Руки работали сами, автоматически. Голова была ясная, холодная. Она знала, что они приедут. Вопрос был только в том, когда.
Машина остановилась у калитки с визгом тормозов. Дверь распахнулась. Игорь выскочил первым — бледный, с кругами под глазами, небритый. За ним — Марина. Лицо перекошено, губы сжаты в тонкую линию.
— Мамочка, — Игорь шагнул вперёд, протянул руки. — Мамочка, что происходит? Мы же семья.
Александра продолжала чистить картошку, не поднимала глаз.
— Это недоразумение какое‑то, — голос Игоря срывался на крик. — Мы всё объясним. Это всё можно уладить.
Нож остановился. Александра медленно подняла взгляд.
— Марине плохо, — продолжал Игорь, задыхаясь. — Врачи запрещали нервничать. Она ребёнка носит. Твоего внука, мам. Ты хочешь, чтобы он родился больным?
При слове «внук» что‑то дрогнуло в груди Александры. Секунда, не больше. Потом снова — холод.
Марина не выдержала. Шагнула вперёд, голос взлетел до визга:
— Вы что творите? Мы без денег сидим, понимаете? Без денег! Меня в магазине опозорили!
Она размахивала руками, лицо покрылось красными пятнами.
— Карта не прошла. Все смотрели. Я стояла у кассы, а они смотрели. Позор! Я беременна! — Марина схватилась за живот. — Мне нельзя нервничать. А вы… Старая эгоистка! — выплюнула она. — Всю жизнь мы о вас заботились! Всю жизнь, а вы…
Александра положила нож на миску, вытерла руки о фартук. Встала медленно, не торопясь, выпрямилась, посмотрела Игорю прямо в глаза.
— Я знаю про кредит, — сказала она тихо.
Игорь замер. Кровь отхлынула от лица.
— Я знаю, что вы взяли его, когда я умирала от болезни. Когда у меня была температура 40, когда я не могла встать с кровати.
Марина отступила на шаг.
— Я помню, как ты, Мариночка, — Александра посмотрела на невестку, — подсовывала мне бумаги, приносила бульон в красивой тарелке, говорила: «Мамочка, это для налоговой».
— А я верила, потому что думала: кто обманывает умирающего человека? — Слёзы навернулись на глаза, но голос остался твёрдым, как камень. — Вы украли мою квартиру. Вы взяли кредит под залог, потратили деньги, не собирались платить. Хотели, чтобы банк забрал квартиру за долги.
А меня… — Голос дрогнул, но она не остановилась. — Меня вы спрятали здесь. Чтобы я не узнала, чтобы не помешала. Чтобы тихо исчезла, пока вы тратите мою жизнь на рестораны и тряпки.
Тишина. Только ветер свистел в траве.
Александра шагнула к Игорю. Он стоял как вкопанный, глаза мокрые.
— Игорёк, — она произнесла это имя так, как произносила когда‑то давно, когда он был маленьким. — Сынок, я всю жизнь отдала тебе. Своё здоровье, свои деньги. Свою жизнь. Я думала, что так должна мать. Я думала, что любовь — это жертва.
Слеза покатилась по щеке.
— А ты в самый тяжёлый час, когда я не могла даже глаза открыть… Ты позволил ей это сделать. Ты стоял в дверях и смотрел, как она суёт мне ручку. Я помню, Игорь. Сквозь жар, сквозь бред я помню твою спину в дверном проёме. Ты отвернулся. Просто отвернулся.
Игорь заплакал — беззвучно, по‑детски сжав кулаки.
— Уезжайте, — сказала Александра.
— Мам… — выдавил он.
— Уезжайте.
Они стояли раздавленные. Марина первая развернулась, пошла к машине — быстро, спотыкаясь. Игорь замешкался, посмотрел на мать последний раз. Губы шевелились, но слов не было. Развернулся. Пошёл за женой.
Машина завелась, развернулась, уехала. Пыль повисла в воздухе.
Александра стояла, пока машина не скрылась за поворотом. Потом ноги подкосились — она опустилась на крыльцо, обхватила колени. Всё тело тряслось крупно, неудержимо.
Она проговорила это вслух. Впервые. И теперь слова нельзя вернуть назад.
— Александра, — позвал тихий голос.
Григорий Петрович стоял у калитки. Он всё слышал — она знала. В деревне звуки разносятся далеко.
Он подошёл, сел рядом на крыльцо, молча достал из кармана чистый платок — старый, выстиранный до мягкости. Протянул ей.
Александра взяла платок, зарылась в него лицом. Плакала долго, горько — всё, что не выплакала за эти недели.
Он сидел рядом, положив тяжёлую ладонь ей на плечо.