Я не послушалась.
Долгая пауза.
Потом голос Виктора — жёсткий, решительный:
— Будет сделано в течение часа. Саша, если нужна помощь, любая, звони.
— Обещай?
— Обещаю.
— Спасибо, Витя.
Отбой.
Второй номер.
Роман Викторович — юрист. Встречались пять лет назад, когда оформляла наследство тёти. Высокий, седой, внимательный.
— Роман Викторович, это Александра Сергеевна Белова. Помните меня?
— Конечно, помню. Здравствуйте, Александра Сергеевна. Чем могу помочь?
— Мне нужна юридическая защита. Квартира оформлена на меня. Мне нужно защитить её от любых посягательств. Любых, включая сына.
Она слышала, как он вздохнул на том конце.
— Это серьёзное решение, — сказал он медленно. — Вы уверены?
— Абсолютно, — ответила Александра. — Подготовьте все документы. Я скоро вернусь в Москву. Свяжусь с вами.
— Хорошо. Я начну работу.
Отбой.
Александра спускалась с холма медленно, держась за ветки. Ноги дрожали — не от слабости, от чего‑то другого. Впервые за десять лет, с самой смерти Михаила, она дышала полной грудью. В груди был холод. Но это был не холод отчаяния. Это была сталь.
Прошло три дня. Три дня Александра пила воду из колодца, спала на полу, ела ягоды шиповника, найденные в зарослях. Телефон берегла, заряжала от старого зарядного устройства, которое нашла в сумке. Чудом подошло.
Вечером третьего дня телефон зазвонил. Игорь — на экране. Александра смотрела на светящееся имя. Не спешила брать трубку. «Пусть позвонит ещё раз. Пусть паникует».
Второй звонок. Взяла.
— Алло?
— Мам! — голос Игоря встревоженный, раздражённый.
— Мам, наконец‑то! Слушай, тут какая‑то ерунда — Маринина карта не работает.
На фоне — вопль Марины:
— Я три часа в магазине торчала! Три часа! Позор! Все на меня смотрели!
Игорь продолжал, не слыша жены:
— Там точно деньги были, я сам проверял.
— Может, сбой какой? Мам, ты можешь позвонить в банк, выяснить, что случилось?
Александра молчала. Слушала.
Марина на фоне кричала всё громче:
— Да что с ней вообще говорить? Спектакль устроила! Сидит там в своей деревне, дуется. Посидит без копейки — сама приползёт на коленях!
Ещё громче, почти визг:
— Старая! Надо было не дом этот покупать, а место в психушке бронировать. Там ей самое место!
Александра слышала каждое слово. Каждое. Они доходили до неё чётко, ясно, но не причиняли боли. Только ясность — абсолютную, кристальную ясность.
— Мам, — позвал Игорь, — ты слышишь меня? Ну, позвонишь в банк?
Александра смотрела на звёзды над головой. Они горели холодно, далеко, равнодушно. Красивые.
— Нет, Игорь, — сказала она очень тихо. — Разбирайтесь сами.
Нажала отбой. Стояла на холме, держа телефон в руках. Ветер трепал волосы, задирал подол платья. Было холодно.
Но впервые в жизни — впервые за 64 года — Александра чувствовала себя свободной. Свободной от надежды. Свободной от любви, которая съедала её изнутри. Свободной быть собой.
Она подняла лицо к небу и улыбнулась.
Неделя прошла в работе. Александра не давала себе думать — только делала. Руки сами находили дело: подмести пол, вымыть окна от черноты, заткнуть щели в стенах старыми тряпками. Работа оглушала, не пускала мысли.
А мысли всё равно приходили по ночам, когда она лежала на полу и слушала, как ветер скрипит ставнями.
Первым делом взялась за одну комнату — самую маленькую, с окном на восток. Вымыла стены, потолок, пол — до белизны, до блеска. Руки горели от холодной воды и хозяйственного мыла, которое нашла в сарае: покрытое пылью, но ещё годное.
Ногти сломались, ладони покрылись трещинами. Не остановилась.
Когда комната стала чистой, пахнущей свежестью, Александра села на порог и заплакала. Не от горя — а от того, что смогла. От того, что руки её ещё способны что‑то создавать, а не только разрушаться.
Потом взялась за печь. Старая, кирпичная, с изразцами — когда‑то красивая. Прочистила дымоход палкой, выгребла золу, сложила дрова, найденные в сарае, растопила.
Первый раз огонь не взялся — дрова отсырели. Второй раз дым пошёл в комнату, заставил кашлять до слёз. Третий раз — запылал. Живой, жаркий, красный огонь.
Александра сидела перед открытой дверцей и смотрела, как танцуют языки пламени. Тепло ползло по телу, отогревало замёрзшие кости. Впервые за неделю она почувствовала что‑то похожее на покой.
На чердак полезла на четвёртый день. Лестница шаталась, скрипела под ногами. Наверху было темно, пыльно, пахло мышами и сухим деревом.
Александра светила телефоном — берегла каждый процент заряда, как последний глоток воды. В углу, под грудой тряпья, стоял сундук — тяжёлый, дубовый, с медными уголками. Крышка подалась со скрипом.
Внутри лежал альбом — толстый, в кожаном переплёте, потёртый по углам. Александра принесла его вниз, положила на стол, раскрыла.
Чья‑то жизнь смотрела на неё со старых фотографий.
Вот свадьба — 1944 год, судя по дате на обороте. Жених в военной форме, худой, с выбритым затылком. Невеста в белом платке, с букетом полевых цветов. Серьёзные, молодые, красивые. За ними — деревянная церковь, крест на куполе.
Вот младенец в кружевной рубашке — на руках у той же женщины, постаревшей, располневшей, счастливой.
Вот мальчик лет пяти с удочкой — босиком, в рваных штанах. Смеётся беззубым ртом.
Вот похороны. Мужчина в гробу — тот самый жених. Вокруг люди в чёрном, женщины в платках. Год — 1962‑й.
Александра листала медленно, касаясь страниц кончиками пальцев. Чья‑то жизнь, чья‑то любовь, радость, горе… Всё ушло. Остались только эти снимки и пыль на чердаке.
На последней странице — записка. Карандашом, буквы дрожащие, неровные, будто писала очень старая рука:
Кто найдёт, знайте: здесь жили честные люди. Простите, что дом бросаем. Болезни одолели. Сил больше нет. 1987 год. Семья Громовых. Храни вас Господь.
Александра закрыла альбом, прижала к груди. Посидела так, качаясь, как над больным ребёнком.
— Я позабочусь о вашем доме, — прошептала она. — Обещаю, не дам ему умереть.
Поставила альбом на полку — рядом с фотографией Михаила.
Два дома. Две судьбы. Теперь они будут вместе.
Утро застало Александру у колодца. Она крутила ворот — уже привычно, хоть и тяжело, — когда услышала голос:
— Давайте помогу, соседка. Не женское это дело — вёдра таскать.
Обернулась. Высокий старик стоял у калитки — широкоплечий, несмотря на возраст, в ватнике и сапогах. Лицо обветренное, в морщинах, но глаза ясные, голубые, добрые.
— Я сама, — начала Александра, но он уже подошёл, взялся за ручку ворота.
Крутил легко, словно пёрышко, а не ржавый механизм. Ведро показалось из глубины — он подхватил его, поставил на сруб.
— Григорий Петрович, — представился он, вытирая руки о штаны. — Живу вон там, через два дома. Последний я здесь остался. Ну, теперь нас двое.
— Александра, — выдохнула она.
Он кивнул. Смотрел спокойно, без любопытства, но она чувствовала: он всё понимает. Видел, как её привезли. Видел, как уехала машина, а она осталась одна. Видел, как она неделю таскает воду, топит печь, держится.
— Не спрашиваете, откуда я здесь? — сказала Александра тихо.
— Не моё дело, — пожал он плечами. — Знаете, Александра, я сорок лет учителем был — истории и литературы. Двадцать лет директором школы. Людей повидал всяких. Семьи видел — благополучные и неблагополучные. И понял одну вещь…
Он помолчал, глядя на воду в ведре.
— Достоинство, — продолжил он. — Его нельзя забрать силой. Можно только самому отдать. Испугаться, сломаться, согласиться быть никем. Но если не отдал — оно твоё навсегда.
Посмотрел на неё прямо, твёрдо:
— А вы своё не отдали. Наоборот, вернули себе.
Что‑то внутри Александры треснуло — не больно, освобождающе. Слёзы хлынули сами, без предупреждения.
Она плакала, стоя у колодца, обхватив себя руками. Плакала впервые за две недели — не от горя, не от обиды, а оттого, что кто‑то увидел, понял, назвал правильными словами.
Григорий Петрович молча положил руку ей на плечо — тяжёлую, тёплую ладонь. Стоял рядом, не говорил ничего. Просто был.
— Поплачьте, — сказал он тихо.
— Это хорошо, это правильно.
Когда слёзы кончились, он ушёл. Вернулся через полчаса с банкой мёда и вязанкой сухих дров.
— От моей Марии Ивановны, — сказал, ставя банку на крыльцо. — Она три года назад умерла, но мёд её ещё есть. Пчёл держала. А дрова… Так, у меня лишние.
— Спасибо, — прохрипела Александра.
Он кивнул и ушёл — высокий, с седой головой.
Александра смотрела ему вслед и думала: «Вот оно, чудо. Не яркое, не громкое. Просто человек, который не прошёл мимо».
Вечером Александра, как обычно, поднялась на холм. Это стало ритуалом — проверить телефон, связаться с миром. Набрала номер Романа Викторовича.
— Александра Сергеевна, — голос юриста прозвучал напряжённо, — я как раз собирался вам звонить.
Сердце ёкнуло. Она присела на траву — ноги вдруг ослабли.
— Что‑то случилось?
— Мне нужно вам кое‑что сообщить. — Он помолчал, подбирая слова. — Это важно и неприятно.
— Говорите, — выдавила она.
— На вашей квартире висит обременение. Крупный кредит под залог недвижимости.
Земля поехала под ногами. Александра схватилась за траву, как за спасательный круг.
— Кредит? Какой кредит? Я ничего не брала!
— Оформлен восемь месяцев назад. Январь 2015 года. Подпись — ваша.
Январь 2015‑го…
Память рванула назад, как от удара током.
Лежит в своей комнатке‑кладовке. Температура — 39,8. Воспаление лёгких, кашель рвёт грудь, не даёт вдохнуть. Всё тело горит, мир плывёт перед глазами.
Марина приносит бульон в красивой тарелке с цветочками по краю, ставит на тумбочку:
— Мамочка, кушайте, вам нужны силы. — Голос мягкий, заботливый. — Я курочку варила специально для вас.
Александра пытается приподняться — не может. Руки дрожат, не слушаются.
— Сейчас, сейчас, я помогу.
Марина подкладывает под спину подушку, подносит ложку ко рту. Бульон горячий, жирный. Александра глотает через силу.
— Молодец, мамуля, — улыбается Марина.