Кинулась за машиной, бежала, спотыкаясь. Сумка выпала из рук, но она не остановилась. Бежала за уходящей машиной, за красными огнями, размывающимися в слезах.
— Игорёк! Игорёк, не уезжай! Сынок!
Машина не остановилась, свернула за угол, исчезла за деревьями. Только пыль висела в воздухе.
Александра упала на колени прямо посреди дороги. Платок — тот самый, с инициалами — выскользнул из кармана, покатился по земле, остановился в луже. Она смотрела на него: на белый шёлк, покрытый грязью, на синие буквы «И‑М». На два месяца работы, на всю её любовь, втоптанную в пыль.
Внутри, в груди, раздался тихий щелчок — словно что‑то хрупкое переломилось пополам. Не сердце, что‑то глубже. Та часть, которая всю жизнь надеялась, верила, ждала.
Александра поднялась — медленно, держась за колени, — и подняла сумку. Платок она не подняла: он остался лежать в грязи.
Обернулась к дому. Чёрные стены. Пустые окна. Дверь, висящая на одной петле. Тишина. Только ветер свистел в щелях, гулял по мёртвым домам, шуршал сухими листьями.
Александра шагнула к крыльцу и впервые за 64 года поняла, что значит быть по‑настоящему одной.
Она сидела на крылечке, пока небо не потемнело до черноты. Доски под ней были сырые, холод пробирался сквозь платье, въедался в кости. Она не двигалась. Просто сидела и смотрела на дорогу — на ту самую колею, по которой уехала машина Игоря, — и ждала, что он вернётся.
«Сейчас вернётся. Развернётся. Притормозит, выскочит с перекошенным от ужаса лицом: „Мам, прости! Я не мог. Она заставила. Прости!“ Обнимет, прижмёт к себе, повезёт домой. И мы будем молчать всю дорогу, но это будет правильное молчание — стыдное, но ведущее к прощению».
Не вернулся.
Темнота сгустилась так, что уже не видно было дороги. Только звёзды высыпали на небо — мелкие, холодные. Где‑то ухала сова. Из травы доносился шорох — мыши или ежи.
Наконец Александра поднялась. Колени не гнулись, затекли. Подняла сумку — такую лёгкую, почти пустую. Толкнула дверь.
Внутри пахло плесенью, мышами и чем‑то кислым — старой, умершей жизнью.
Александра нащупала в сумке телефон, включила фонарик. Луч дрогнул, выхватил из темноты перевёрнутый стул, стол с отвалившейся ножкой, паутину в углу — толстую, пыльную, старую.
Пол скрипел под ногами. В углу что‑то пискнуло и пробежало — серая тень, хвост верёвочкой.
Александра поставила телефон на стол фонариком вверх. Свет разлился по потолку, по обшарпанным стенам. Подняла стул, поставила на ножки, села. Вспомнила про платок — тот, что выпал на дороге.
Вышла, нашла его в темноте на ощупь. Принесла в дом, разгладила на коленях. Белый шёлк почернел от грязи. Она гладила его пальцами.
Два месяца работы. Каждый вечер, когда Игорь и Марина уходили в свою комнату, когда в квартире становилось тихо, она доставала пяльцы, вдевала иголку, выводила завитки букв — старательно, с любовью.
«Игорь Михайлович» — сын и отец в одном имени.
Слёзы должны были пойти, но не шли. Внутри была пустота — ледяная, звенящая, как промёрзший колодец.
Александра положила платок на стол, достала из кармана платья фотографию — единственную, которую носила всегда с собой.
Михаил — молодой, в белой рубашке — смеётся. 1987 год. Пикник на Воробьёвых горах. Игорьку тогда было десять. Он снимал на папин «Зенит», старательно наводил фокус:
— Пап, улыбнись! Не просто так. А по‑настоящему.
Михаил засмеялся. Вот этот смех и попал в кадр.
— Миша, — прошептала Александра в тишину. — Мишенька, что я наделала с нашим сыном?
Фотография молчала. Михаил смеялся из прошлого, где ещё было счастье. И вдруг память выбросила её в другое время — в 2005 год.
Больничная палата, пахнущая лекарствами и чем‑то сладковато‑гнилостным. Михаил лежит под белой простынёй — худой, жёлтый, с провалившимися глазами. Но руку тянет к ней крепко, до боли сжимает пальцы.
— Саша, слушай меня, — говорит он, и голос ещё твёрдый, командирский. Михаил всегда был таким — даже умирая, держал всё под контролем. — Я сделал всё, чтобы ты была защищена. Квартира переоформлена. Только на тебя. Никаких долей, никаких совладений, понимаешь?
— Миша, не надо, — плачет она. — Не говори так.
— Надо, — обрывает он. — Обещай мне, что будешь беречь себя. Что не отдашь квартиру — ни Игорьку, ни кому бы то ни было. Это твоя крепость, Сашенька, твоя защита.
— Обещаю, — шепчет она, целует его ладонь. — Обещаю, Мишенька.
Он молчит, смотрит в потолок, потом добавляет тихо:
— Если что, ты всегда можешь начать заново. Ты сильная.
— Я не сильная, Миш. Без тебя я никто.
— Нет, — качает он головой. — Ты из того же корня, что твоя бабушка. Помнишь Ефросинью? 47‑й год, после войны. Муж не вернулся с фронта. Осталась одна с пятью детьми в разрушенном доме. Ни денег, ни еды, ни надежды. А выжила, подняла всех пятерых, всех на ноги поставила. Ты такая же, Сашенька. Ты из крепкого корня, просто забыла.
Он засыпает. А она сидит рядом, держит его руку — холодную уже — и повторяет про себя: «Из крепкого корня. Из крепкого корня».
На следующий день Михаил умирает.
Александра открыла глаза. Сидела за столом в чёрном доме, в мёртвой деревне, смотрела на фотографию мужа.
— Я помню, Миша, — прошептала она. — Я помню бабушку Ефросинью. Помню её руки — узловатые, сильные, в мозолях. Помню, как она пахла чёрным хлебом и дымом. Как стояла у печи, гнула спину над грядками, таскала вёдра из колодца — и никогда не плакала. Никогда. Я из того же корня, Миша. Просто забыла.
Она положила фотографию на стол рядом с платком, посмотрела на свои руки — старые, в пигментных пятнах, с выступающими венами. Руки, которые всю жизнь стирали, готовили, гладили. Руки, которые могут ещё многое.
— Я не сдамся, — сказала она вслух. — Слышишь, Миша? Я не сдамся.
Телефон моргнул. Заряд на исходе. Александра выключила фонарик, легла на пол, подложив под голову сумку. Заснула под скрип мышей и вой ветра в щелях.
Утро пришло серое, холодное.
Александра проснулась от боли — всё тело ломило, словно её избили. Спина, шея, ноги — каждая косточка кричала. Села, охнула. Пальцы не сгибались. Голод скрутил желудок тугим узлом. Жажда пересушила горло. Когда она сглотнула, в глотке запершило.
Порылась в сумке. Телефон ещё живой — 17 %.
Старые кофточки, тапочки — всё. Ни хлеба, ни воды, ничего.
Александра встала, пошла к окну. Деревня лежала мёртвая под серым небом. Ни дыма, ни людей. Только ветер гнал прошлогодние листья по улице.
А потом она вспомнила: квартира. Вся квартира — на ней. Михаил переоформил документы ещё в 2004‑м, за год до смерти.
Игорь тогда возмущался:
— Пап, ну это же несправедливо! Я твой сын!
Михаил ответил жёстко:
— Именно поэтому я и делаю так. Твоя мать должна быть защищена. От всех, в том числе от тебя.
Она тогда не поняла, думала — Миша перестраховывается. Игорёк же не обидит.
Теперь поняла: Михаил знал. Видел, предвидел.
И ещё одно воспоминание — 2010‑й год. Умерла тётя Зина, мамина сестра. Оставила Александре свою однокомнатную квартиру на окраине Москвы.
Игорь настаивал продать, вложить деньги в ремонт их квартиры. Марина рисовала планы:
— Мамуль, мы вам такую ванную сделаем!
Но Александра пошла к нотариусу одна, продала квартиру, деньги положила на отдельный счёт — свой, личный. Никому не сказала. «Даже Игорю».
Внутренний голос шептал: «Не говори. Спрячь. Пригодится».
Пригодилась.
У неё есть всё: документы на квартиру, деньги на счёте, паспорт. У Игоря и Марины — ничего.
Александра выпрямилась, расправила плечи.
— Я справлюсь, — сказала она вслух. — Слышишь, Миша? Я справлюсь.
Жажда не отступала. Губы потрескались, язык прилип к небу. Нужна вода.
Александра вышла из дома, прошла вдоль заросшей улицы. Крапива хлестала по ногам, жгла сквозь платье. Где‑то должен быть колодец. В деревнях всегда есть колодец.
Нашла за третьим домом — старый сруб, почерневший от времени. Ворот скрипел, цепь — ржавая. Александра покрутила ручку. Тяжело — руки сразу заболели.
Ведро показалось из глубины — перекошённое, с дырой в дне. Опустила снова. Крутила ворот изо всех сил. Мышцы горели огнём. Ладони стёрло в кровь о шершавое дерево.
Но вытащила воду. Чистую, ледяную, пахнущую землёй и железом.
Зачерпнула пригоршней, припала к ладоням. Пила жадно, не вытирая подбородок. Вода текла по рукам, капала на землю. Холодная, живая вода.
— Справлюсь, — повторила она, вытирая рот тыльной стороной ладони.
Земля не обманет. Бабушка говорила…
Вернулась в дом. Взяла телефон — 15 %. Включила — нет сети. Ни одной палочки.
Вышла на улицу, подняла телефон над головой. Ничего.
Тогда пошла вдоль деревни, искала возвышенность. Нашла тропинку, ведущую на холм. Вкарабкалась, цепляясь за ветки. Платье зацепилось за репейник, порвалось — не остановилась.
На вершине холма подняла телефон. Две полоски. Две драгоценные полоски сигнала.
Александра посмотрела на экран. В телефонной книге — все нужные номера: Виктор Николаевич из банка, Роман Викторович — юрист, Игорь, Марина. Всё, что нужно для войны.
Набрала первый номер.
— Алло?
Голос Виктора Николаевича — удивлённый, немного встревоженный:
— Александра Сергеевна? Это вы?
— Витя, это я. Саша, — голос звучал ровно, твёрдо. Александра сама удивилась: откуда эта сталь? — Мне нужна твоя помощь.
Пауза.
Виктор Николаевич был другом Михаила, свидетелем на их свадьбе. После похорон заходил пару раз — потом жизнь развела. Десять лет не виделись.
— Саша, что случилось? Ты… ты в порядке?
— Нет, — ответила она честно. — Не в порядке. Но буду. Витя, слушай внимательно. Мне нужно заблокировать все доступы Игоря к моим счетам. Все карты, все доверенности — отменить немедленно.
Тишина на том конце провода — длинная, напряжённая.
— Саша, — начал он осторожно, — это серьёзно. Игорь — твой сын…
— Именно поэтому я знаю, что делаю, — перебила она. — Перенаправь мою пенсию только на мой личный счёт — тот, что от тёти Зины. Никакого доступа к третьим лицам. Можешь сделать?
— Могу, — выдохнул он. — Но, Саша, милая, что произошло?
Александра посмотрела вниз — на мёртвую деревню, на чёрный дом, куда её привезли и бросили, как ненужную вещь.
— Случилось то, от чего Миша меня защищал, — сказала она тихо. — Он знал, Витя. Михаил знал, что так может быть. Поэтому и переоформил квартиру. Поэтому и говорил мне: «Береги себя».