— На твою пенсию можно шиковать, если с умом подходить! — Сергей выудил из тарелки пустую макаронину, осмотрел ее с брезгливостью ресторанного критика и шлепнул обратно. — Антонина Павловна, вы бы хоть масла добавили. В интернете пишут, мозгу жиры нужны.
Я молча смотрела, как зять ковыряет вилкой наш ужин. На хорошее масло денег не было, зато у Сергея была новая стрижка из барбершопа за полторы тысячи.
— Жиры, Сережа, в котлетах были, — тихо сказала я, сжимая под столом край застиранного халата. — Которые ты в обед без хлеба слопал. Все восемь штук.
Наташа, моя дочь, сидела напротив мужа, уткнувшись в тарелку. Плечи у нее острые, худые, свитер старый, катышками пошел. Она только вернулась со смены, отстояла двенадцать часов на ногах, а дома ее ждал не ужин, а лекция от непризнанного гения.
— Ну вот опять вы, пенсионеры, прибедняетесь, — зять откинулся на спинку стула, и старая деревяшка жалобно скрипнула. — У вас стабильность, государство платит. А молодым каково? Я, может, прорыв в логистике готовлю. Мне ресурс нужен. А вы меня углеводами пичкаете, от них только в сон клонит.
Он встал, потянулся так, что хрустнули суставы, и пошаркал в комнату. Через минуту оттуда донесся звук запускаемой игры — бодрая музыка и взрывы.
— Мам, прости... — шепнула Наташа, не поднимая глаз.
— Ешь, Наташа. Макароны хоть и пустые, но горячие.
— Он найдет работу, мам. Просто сейчас рынок стоит. Он говорит, за тридцать тысяч горбатиться — себя не уважать.
— А на шее у тещи сидеть и последнее доедать — это, значит, верх самоуважения? — не выдержала я.
Дочь промолчала. В ее молчании была такая усталость, что мне стало страшно. Сергей присосался к нам, как клещ. Сначала «временно пожить», потом «поискать себя», а теперь он просто занял диван, как оккупант, и диктовал условия.
Терпение лопнуло через три дня. Я возвращалась из аптеки, пересчитывая мелочь — не хватало на обезболивающее, пришлось взять пластинку подешевле. В коридоре я споткнулась о коробку. Огромную, глянцевую, перегородившую проход.
Из комнаты выплыл Сергей, сияющий, как начищенный самовар.
— О, Антонина Павловна! Зацените аппарат! Игровая станция последнего поколения. Графика — закачаешься! Теперь стримы вести буду, донаты рекой потекут.
В ушах зашумело, словно давление скакнуло под двести.
— Откуда деньги, Сережа? Наташа аванс только в пятницу получит.
— Да это... Кредитку оформил, — небрежно махнул он рукой. — Там льготный период сто дней. Успею отдать с первых прибылей. Еще и вам на санаторий подкину, полечите нервишки.
Я посмотрела на коробку, потом на его довольное лицо. Меня просто разрывало от гнева.
Вечером, когда молодые уснули, я закрылась на кухне. Нашла номер сватов. Петр Ильич и Мария Степановна жили в поселке Лесной, люди они были простые, тяжелые, как чугунные утюги. Сергей им врал, что работает начальником отдела, а они верили и гордились.
— Алло, сватья? — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения. — Привет вам от нас! Да вот, решили сюрприз сделать. Сережа все уши прожужжал, как скучает. У него сейчас... проект большой завершился, отпуск дали. Сидит дома, отдыхает. Самое время повидаться.
На том конце провода обрадовались так искренне, что мне на секунду стало стыдно. Но потом я вспомнила пустые макароны и коробку в коридоре.
***
Субботнее утро началось с генеральной уборки. Сергей ворчал, что шум пылесоса мешает ему «строить стратегию», но я была неумолима, как асфальтовый каток.
— Гости будут? — подозрительно спросил он, когда я начала стелить на стол праздничную скатерть.
— Будут. Очень важные инвесторы, — коротко ответила я.
Звонок в дверь раздался ровно в полдень. Сергей, вальяжно развалившись на диване с новым джойстиком, крикнул:
— Теща, дверь! Я в рейде, меня убить могут!
Я открыла. Петр Ильич занимал собой весь дверной проем. От него пахло морозом, мазутом и крепким табаком. Мария Степановна выглядывала из-за его широкой спины с сумками.
— Ну, принимайте комиссию! — прогудел сват басом, от которого, казалось, задребезжали стекла в серванте.
Мы прошли в комнату. Картина маслом: на экране монстры рвут друг друга, на столике батарея банок из-под энергетика, а посреди этого великолепия — Сергей в одних трусах, почесывающий живот.
— Опа... — джойстик выпал из рук зятя. — Батя? Мама?
Петр Ильич молча оглядел комнату. Его взгляд был тяжелым, сканирующим. Он задержался на дорогой приставке, на банках, на бледном, одутловатом лице сына. Потом перевел взгляд на Наташу, жавшуюся в углу в стареньком халате, и на меня.
— Здорово, сынок, — голос свата звучал пугающе спокойно. — Значит, руководишь? Проекты закрываешь?
— Пап, вы чего без звонка... Я бы встретил... — Сергей попытался встать, путаясь в пледе, выглядело это жалко.
— А мы решили проверить, как ты тут шикуешь. Сваха говорит, отпуск у тебя. Заслуженный.
Мы сели за стол. Я выставила то, что было — щи да квашеную капусту. Сваты выложили свое: домашнее сало с прожилками, копченое мясо, пироги. Запах поплыл такой, что у меня закружилась голова. Сергей тут же потянулся к куску буженины.
— Руки, — коротко бросил отец.
Зять замер с вилкой в воздухе.
— Что руки? Мыл я!
— Ладони покажи.
Сергей недоуменно развернул ладони вверх. Гладкие, белые, мягкие, как у младенца.
Петр Ильич положил рядом свою руку. Темную, в шрамах, с въевшейся землей, которую не брало ни одно мыло. Контраст резал глаз.
— Видишь разницу? — спросил отец. — Этой рукой дом построен. Дети выращены. А твоей рукой только кнопки тыкать да у баб деньги клянчить.
— Пап, сейчас время другое! Сейчас головой зарабатывают! — взвился Сергей. — У меня интеллектуальный труд! Игровой стартап!
— Стартап... — Мария Степановна покачала головой, глядя на Наташу с материнской жалостью. — Дочка, ты уж прости нас. Упустили мы его. Думали, в городе человеком станет, а он трутнем вырос.
— Антонина Павловна, — отец повернулся ко мне. — Сколько он не работает?
— Четвертый месяц, — честно ответила я. — И кредит взял на игрушку эту. А Наташа вторую работу ищет, чтобы проценты гасить.
— Это инвестиция! Вы ничего не понимаете, вы из прошлого века! Да я когда раскручусь...
— Собирайся, — Петр Ильич встал, и комната сразу стала казаться тесной.
— Куда? — глаза у зятя стали круглыми.
— Домой. В Лесной. Дядя Коля спину сорвал, на пилораме работать некому. Будешь бревна катать. Там тебе и логистика, и фитнес, и свежий воздух.
— Я не поеду! Я взрослый человек! Я женат, у меня прописка московская! Наташа, скажи им!
Наташа подняла голову. В ее взгляде не было покорности.
— Езжай, Сережа.
— Что? — он поперхнулся воздухом. — Ты меня выгоняешь? Из-за них?
— Я просто устала, Сереж. Я очень устала приходить домой и видеть твою спину. И бояться открыть холодильник. Езжай. Станешь мужиком — возвращайся. А этот... стартапер диванный... он мне не нужен.
Сергей пытался спорить, кричал про права, про то, что мы все сговорились. Но против Петра Ильича его аргументы были как горох об стену. Через сорок минут приставка была упакована (отец попросил Наташу сдать её), вещи побросаны в сумку.
— Не поминайте лихом, сваха, — Петр Ильич крепко, до хруста пожал мне руку на пороге. — Исправим брак. Полгодика физического труда — лучшая прививка от лени. Дурь — она через пот выходит.
Когда дверь за ними закрылась, стало как-то непривычно тихо. Исчез этот вечный раздражающий шум игры, бубнеж, запах чужого пота.
Дочь сидела, глядя на пустой стул мужа, и крутила в руках чайную ложку.
— Мам, а если он не вернется? — тихо спросила она.
— Значит, туда ему и дорога, Наташа. А если вернется — то человеком.