Знаешь, как я понял, что всё кончено? Не в тот момент в ресторане. А позже, когда собирал её вещи. На дне шкафа я нашёл коробку из-под её новых сапог. В ней лежали три тест-полоски, упаковка от фолиевой кислоты и положительный тест на беременность, аккуратно завернутый в белую бархатную тряпочку. На коробке было написано шариковой ручкой: «Для Вити». Видимо, она готовила красивую подачу. Но так и не решилась.
Я притащился с работы, выжатый как лимон. В прихожей пахло чесноком и чем-то сладким. «Пахнет, как в детстве у бабушки», — подумал я. Это меня и смутило. Лера не готовила чесночное. Никогда.
Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Спина — натянутая струна.
— Привет, — сказал я, скидывая кроссовки.
— Привет. Садись, — она не обернулась. — Сейчас поужинаем.
Мы сели. Она разлила суп. Я ковырял ложкой, ждал.
— Ну что, — не выдержал я. — Говори. Не томи.
Она положила ложку на стол. Чётко, по центру тарелки.
— Я беременна.
Я засмеялся. Искренне, от души. Мы же год пытались! Я вскочил, хотел обнять.
— Лер, да это же… Боже!
— Виталик, сядь, — её голос был плоским, как асфальт. — Сядь, пожалуйста.
Я сел. И только тогда увидел, что она не улыбается. Совсем.
— Ты чего? Мы же мечтали!
— Мечтали. Да, — она посмотрела куда-то мне за спину. — Просто я думала… не получится уже. А получилось.
Это был не крик души. Это был отчёт.
Раньше её телефон был общим. Теперь он стал иконой. Всегда при ней. Даже в душ она его брала.
— Лер, пароль-то новый какой? Хотел погоду глянуть.
— Зачем тебе погода? На улице и так видно.
— Ну, вдруг дождь.
— Не будет дождя.
Она не сказала пароль. Она просто отрезала. Впервые под ложечкой ёкнуло.
Потом был звонок её подруге Кате. Я искал номер сантехника, увидел вчерашний вызов длительностью 47 минут. Вечером Лера сказала, что смотрела сериал одна.
— Кать, привет, это Витя. Лера у тебя вчера не оставила очки?
— Витя… Мы с Лерой почти месяц не общались. У нас… неловкая ситуация.
— Какая?
— Да так, ерунда. Она тебе, наверное, не рассказывала. Очков нет.
Я положил трубку и сел на пол в прихожей. Прямо на холодный паркет. Ноги стали ватными. Она не была у подруги. Она где-то была 47 минут. И солгала. И поссорилась с Катей.
Её мама позвонила через пару дней.
— Витенька, а что с дочкой? Говорит, ты с ней на консультацию не ходишь, сами всё решаете.
— Первый раз слышу, — честно сказал я. — Она мне не говорила, что к врачу записалась.
— Странно это всё, сынок. Очень странно.
Я не планировал слежку. У меня сломался ноутбук, я поехал в сервис в центре. Выхожу, курю. И вижу её. Она выходит из такси у ресторана «Марио». На ней то самое серое шерстяное платье, в котором мы ездили в Питер. Волосы уложены. Идёт быстро, почти бежит.
Меня как будто толкнули в спину. Ноги понесли сами. Я вошёл в ресторан следом. Полумрак, запах трюфелей. И я увидел их. В дальнем углу. Она уже сидела. Напротив — мужчина в тёмном дорогом свитере. Он что-то говорил, а она… плакала. Тихо, вытирая пальцем щёку. И он протянул ей через стол платок. Не салфетку. Белый льняной платок.
Я подошёл. Стоял и смотрел, как он вытирает ей слёзы.
— Удобно? — спросил я. Голос прозвучал чужо.
Она вздрогнула так, будто её ударило током. Глаза — огромные от страха.
— Витя… Боже… Что ты…
— Ноут сдаю. А ты? Говорила, к гинекологу в поликлинику на окраине.
Мужчина медленно убрал руку. Посмотрел на меня. Спокойно, даже скучающе.
— Виталий, я понимаю?
— Понимаешь? — я фыркнул. — Ты кто?
— Миша.
Я не стал смотреть на него. Я смотрел на неё.
— Лера. Кто это? Говори. Сейчас.
Она сжала губы в белую ниточку. Миша вздохнул.
— Послушай, ситуация деликатная…
— Я тебя не спрашивал, — перебил я, не отводя от неё глаз. — Лера. Последний раз. Кто?
Она опустила голову.
— Мы… мы встречаемся. Три месяца.
Три месяца. Ребёнок, по её словам, шестой недели. Чистая арифметика.
— И ребёнок? — мой голос хрипел.
Она снова замолчала. Это молчание было громче любого крика. Миша положил свою ладонь поверх её руки на столе. Защитный, властный жест.
— Ребёнок мой, — сказал он тихо, но так, чтобы все слышали.
Во мне что-то щёлкнуло. Всё, что копилось месяцами — подозрения, страх, надежда, — вырвалось наружу одним густым, ядовитым потоком.
— Ах ты, сука, — выдохнул я, глядя прямо на неё. — Три месяца трахаешься на стороне, пузо набиваешь, а мне сказки про чудо рассказываешь? Родителям моим в глаза смотрела, когда они тебя поздравляли? «Внучка, внучка» — слышала? А ты в это время уже знала, чья это «внучка»!
— Витя, прекрати… — её голос дрожал.
— Прекрати? Я только начал. А ты что планировала? Родить и сделать из меня пожизненного дурака? Чтобы я пахал на твоего ублюдка, а ты с ним, — я кивнул на Мишу, — по ресторанам похаживала? Гениально.
— Ты вообще охренел, — вмешался Миша, пытаясь встать.
— Сиди, — рыкнул я на него. Что, герой? — я окинул его взглядом с ног до головы. — Поздравляю с отцовством. Надеюсь, тебе нравится сцена, как вы меня дурачили. Потому что это твоё лучшее воспоминание на всю оставшуюся жизнь.
Лера расплакалась. Но теперь слёзы вызывали не жалость, а тошноту.
— Я не знала, что делать! Я испугалась!
— Испугалась? Боялась, что я тебе морду набью? Так нет, дура, я бы тебе ничего не сделал. Я бы просто ушёл. Как и сейчас ухожу. А ты остаешься тут со своим героем и своим… плодом любви. Наслаждайтесь.
Я развернулся и пошёл к выходу. Со спины донёсся её сдавленный всхлип: «Витя, прости…» Я не обернулся. Что я мог ей сказать? «Всё в порядке»? Нет уж.
На улице было солнечно. Я сел в машину, завёл её и минут десять просто сидел, уставившись в одну точку. Потом рванул с места так, что резина взвыла. Поехал к брату. По дороге купил бутылку виски. Не для драмы. Просто чтобы не сойти с ума.
Дальше — процедура. Развод. Её вещи в коробках. Её мама, которая сначала орала: «Как ты мог её бросить беременную!», а потом, узнав правду, плакала в трубку: «Прости, сынок, я не знала…»
Миша, как выяснилось, оказался не рыцарем. Через месяц после ресторана он «взял паузу». А ещё через месяц — слился. Лера переехала к родителям. Родила. Претендовать на мою квартиру не стала. Стыдно, наверное, через адвокатов доказывать, что я должен содержать ребёнка от того, кому она дала платок утереть слёзы.
Я не стал другим человеком. Не бросился в зал, не нашёл новую любовь за неделю. Я просто жил. Работал. Иногда выпивал. Чаще — один. Купил тот фотоаппарат, о котором давно мечтал. Стал снимать город по выходным. Безлюдный, в шесть утра.
Прошло время. Я познакомился с женщиной. Всё идёт медленно. Есть осторожность. И это нормально.
Недавно я нашел на компьютере фотографию нашей кухни, сделанную в тот вечер, когда она сказала про беременность. На столе — та самая кастрюля. И её тарелка, почти полная. И ложка, аккуратно положенная по центру.
Я не удалил снимок. Я его распечатал. Потому что это не про неё. Это про меня. Про того меня, который видел ложку на тарелке, но отказался видеть всё остальное.
Я не благодарен ей. И я не ненавижу её. На ненависть — слишком много сил. Я её просто не понимаю. И, кажется, никогда не пойму. И сейчас мне думается, что в этом и есть тот самый итог — не красивый вывод, а тихое, постоянное непонимание поступка другого человека. Возможно, в этом непонимании и живёт та самая свобода. Не нужно искать смысл в чужом предательстве. Нужно просто жить дальше. Осторожно. Внимательно глядя по сторонам.
А у вас был момент, когда гнев оказался честнее жалости? Когда хотелось не разбираться, а просто высказать всё, что накопилось, без оглядки на приличия?