Вероника сидела за кухонным столом с ежедневником, перелистывая страницы и сверяя записи последних месяцев. Отпуск она планировала долго и тщательно. Ещё в феврале, когда за окном бушевала метель и город утопал в сугробах, она подала заявление на работе, согласовала даты с руководством проектного отдела, постепенно закрыла все рабочие вопросы, передала коллегам текущие задачи, чтобы к июлю можно было уйти спокойно, без авралов, без ночных звонков от коллег и без чувства вины перед командой.
Билеты на поезд уже лежали в ящике стола, аккуратно вложенные в конверт. Бронь небольшой гостиницы в горах подтверждена, оплачена, подтверждение распечатано и подшито в папку с документами. Маршрут продуман до мелочей — какие тропы пройти, какие смотровые площадки посетить, где остановиться передохнуть, в каком кафе попробовать местную кухню.
Две недели в горах, вдали от городского шума и офисной суеты. Тишина, свежий воздух, высокое небо, запах хвои и горных трав. Никаких рабочих чатов, никаких совещаний, никаких срочных отчётов, которые нужно сдать «ещё вчера». Вероника работала аналитиком в крупной консалтинговой компании, и последние полгода были особенно напряжёнными — новые проекты сыпались один за другим, сроки сжимались, требования клиентов росли, бесконечные отчёты и презентации, переработки допоздна.
Она устала не физически, хотя спина побаливала от долгого сидения за компьютером, а морально. Устала от постоянного напряжения, от необходимости всегда быть на связи, от ощущения, что жизнь проходит мимо, растворяясь в таблицах Excel и слайдах PowerPoint. Ей нужна была пауза, настоящая пауза, возможность выдохнуть и побыть наедине с собой, с тишиной, с природой.
Станислав знал об этих планах с самого начала, с первых разговоров о поездке. Она рассказывала ему ещё зимой, когда только начала изучать варианты маршрутов, показывала фотографии мест, куда хотела поехать, делилась планами. Он тогда кивал, слушал вполуха, отвлекаясь на телефон, говорил что-то вроде «ну хорошо, съезди, отдохни, тебе правда надо». Никаких возражений, никаких сомнений, никаких вопросов. Вероника восприняла это как согласие, как понимание, как поддержку.
Они прожили вместе три года. Квартира принадлежала Веронике — она купила её на собственные деньги ещё до встречи со Станиславом, после нескольких лет упорной работы, жёсткой экономии и накоплений. Каждая копейка откладывалась, каждая покупка обдумывалась, каждое решение взвешивалось. Когда они поженились, Станислав переехал к ней. Это было логично и естественно: его съёмная комната в старой коммуналке на окраине была тесной, тёмной и неудобной, а у Вероники была просторная двухкомнатная квартира в хорошем районе с ремонтом и мебелью.
Она привыкла принимать решения самостоятельно. Не из-за упрямства или желания всё контролировать, а просто потому, что так сложилась её жизнь с ранних лет. Родители умерли рано, когда ей было всего двадцать — автомобильная авария на трассе. Она осталась одна, без братьев, без сестёр, без близких родственников, которые могли бы помочь, поддержать, подставить плечо. Училась, работала, снимала углы, откладывала каждую копейку на первоначальный взнос за квартиру. Научилась рассчитывать только на себя, не ждать поддержки извне и не перекладывать ответственность на других людей.
Станислав это знал. Более того, в начале отношений он открыто восхищался её самостоятельностью, называл её сильной и независимой женщиной, говорил, что именно это его и привлекло. Вероника не считала себя особенно сильной — она просто делала то, что нужно было делать, чтобы выжить, чтобы построить жизнь, чтобы не сломаться.
В тот вечер Станислав вернулся с работы в обычное время, около семи. Поужинал молча, уставившись в телефон, потом посмотрел новости по телевизору, листая ленту социальных сетей одновременно. Потом вдруг отложил телефон и сел напротив Вероники за стол, сложив руки на груди. Она всё ещё изучала ежедневник, помечая последние детали перед отъездом — что взять с собой, что докупить, что доделать на работе. Всего неделя оставалась до отпуска, последние приготовления.
— Слушай, нам надо поговорить, — начал Станислав. Тон был буднный, даже слегка небрежный, как у человека, который собирается сообщить что-то не особо значительное, вроде необходимости вынести мусор или купить молоко.
Вероника подняла взгляд от ежедневника, отложила ручку:
— Да, конечно. О чём?
— Об отпуске твоём, — он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди в закрытой позе. — Ты же понимаешь, что он отменяется, да?
Вероника замерла с ручкой в руке, которую только что собиралась снова поднять. Не поняла сразу, серьёзно ли он говорит, или это какая-то неудачная, совершенно неуместная шутка. Подождала секунду, две, три, глядя на него внимательно, изучающе, пытаясь прочитать по лицу.
— Что? — переспросила она медленно, тщательно выговаривая слово.
— Ну, мы решили заняться ремонтом у моей матери. В июле как раз удобно, пока тепло и можно открывать окна для проветривания. Так что твой отпуск придётся отложить. Или отменить вообще, если на работе не разрешат перенести на другое время.
Формулировка была странной, почти абсурдной. «Мы решили». Вероника не помнила, чтобы кто-то с ней это обсуждал, чтобы её мнение спрашивали. Не помнила разговора, в котором она соглашалась делать ремонт в квартире свекрови летом. Не помнила вообще никакого упоминания о каком-либо ремонте. Не помнила, чтобы её включали в этот план, чтобы её голос имел значение.
— Подожди, — она аккуратно отложила ручку на стол и выпрямилась, глядя на мужа прямо. — Кто именно решил? И когда меня успели включить в список согласных на это решение?
Станислав поморщился недовольно, словно вопрос её был излишним, раздражающим, неуместным:
— Ну мы с мамой обсуждали вчера по телефону. Ей давно надо сделать ремонт в ванной и на кухне, а всё откладывала, то денег жалела, то времени не находила. Решили, что лучше летом заняться, пока тепло, пока отпуска у всех. Ты же не будешь возражать? Мать моя, в конце концов. Надо помочь.
— Стас, я планировала этот отпуск несколько месяцев. С февраля планировала. Ты знал об этом с самого начала. Я говорила тебе много раз. Заявление подано ещё три месяца назад, билеты куплены месяц назад, бронь оплачена.
— Ну так вернёшь билеты, отменишь бронь. Там же обычно возврат предусмотрен, пусть с небольшим штрафом. А отпуск возьмёшь потом, осенью например, или зимой. Какая разница, когда отдыхать?
Он говорил это так легко, так непринуждённо, будто речь шла о переносе похода в кино или ужина в ресторане, а не о планах, которые строились месяцами, обдумывались, выстраивались. Вероника почувствовала, как внутри что-то медленно сжимается, как холодное недоумение поднимается откуда-то из солнечного сплетения. Не гнев — пока не гнев. Скорее глубокое недоумение, смешанное с холодным, почти ледяным удивлением.
— Стас, ты сейчас серьёзно говоришь?
— Конечно, серьёзно. Слушай, это действительно необходимо сделать. У мамы трубы старые, ещё советские, в ванной уже начали протекать. Обои на кухне отваливаются от влажности. Плитка на полу треснула в нескольких местах, можно споткнуться. Нельзя больше тянуть, может случиться что-то серьёзное. И потом, она одна живёт, ей тяжело это всё организовать самой. Нужна помощь, поддержка.
— Но при чём здесь мой отпуск? Какая связь между моим отпуском и ремонтом в квартире твоей матери?
— Ну как при чём? Ты же будешь помогать нам. Я один точно не справлюсь. Надо выбрать материалы, съездить в строительные магазины, что-то подержать мастерам, принять работу, проконтролировать качество. Мама в этом совсем не разбирается, ей нужна женская рука, женский глаз. Ты же понимаешь эти вещи лучше.
Вероника слушала и не могла поверить в то, что слышит своими ушами. Он действительно, совершенно искренне считает, что она откажется от своего отпуска, от планов, над которыми работала месяцами, от билетов и брони, от мечты о двух неделях тишины и покоя — чтобы делать ремонт в квартире его матери. И считает это само собой разумеющимся, естественным, не требующим обсуждения.
— Стас, — она говорила медленно, очень медленно, стараясь сохранять спокойствие и не сорваться на крик. — Мой отпуск — это не свободное время для чужих проектов. Это не резервный фонд, который можно использовать по первому требованию. Я планировала его для себя. Для собственного отдыха. Я устала на работе, мне физически и морально нужна пауза.
— Ну и что? Отдохнёшь в следующий раз, через пару месяцев. Это же не последний отпуск в твоей жизни. Ещё сто раз отдохнёшь.
— А ремонт у твоей матери — это тоже не последний ремонт в мире. Его можно сделать в другое время. Когда у меня не будет заранее запланированного отпуска с купленными билетами.
Станислав нахмурился. Голос его стал жёстче, резче:
— Вероника, ты сейчас серьёзно так говоришь? Ты ведёшь себя откровенно эгоистично. Речь идёт о моей матери, о человеке, который меня родил и вырастил. О пожилой женщине, которая живёт одна и которой нужна помощь. А ты думаешь только о себе, о своём отдыхе.
Эгоистично. Это слово прозвучало как прямое обвинение, как попытка надавить, вызвать чувство вины, заставить усомниться в себе. Вероника слегка наклонила голову набок, медленно, разглядывая мужа так, словно видела его впервые. Сопоставляла услышанное с тем, как легко и бездумно её время решили использовать без малейшего спроса, без обсуждения, без малейшего уважения к её планам и желаниям.
— Эгоистично? — повторила она тихо, почти шёпотом. — Стас, эгоистично — это когда ты отменяешь чужие планы, не спросив человека. Когда решаешь за другого человека, как он должен провести свой законный отпуск. Когда ставишь перед фактом и просто ждёшь, что человек подчинится и согласится.
— Я не отменяю твои планы. Я прошу тебя помочь с ремонтом у матери. Это совершенно разные вещи.
— Нет, Стас. Ты не просишь. Ты не пришёл ко мне с просьбой. Ты сообщаешь мне как данность, что мой отпуск отменяется. Ты уже всё решил за меня. И просто ждёшь, что я покорно соглашусь и сделаю, как ты сказал.
— Потому что это действительно важно! Это срочно!
— Для тебя важно. Для твоей матери важно. А для меня важен мой отпуск, над которым я работала несколько месяцев. Я работала на него, планировала его, откладывала деньги, я имею полное право провести его так, как я хочу, а не так, как решили другие люди.
Станислав резко встал из-за стола, прошёлся по кухне нервно, потёр лицо обеими руками. Развернулся к ней лицом:
— То есть ты прямо сейчас отказываешься помогать моей матери?
— Я отказываюсь отменять свой отпуск ради этого. Это совершенно разные вещи, Стас. Если бы ты пришёл ко мне месяц назад, или хотя бы две недели назад, и сказал спокойно: «Послушай, у мамы серьёзные проблемы с квартирой, ей нужен ремонт. Можем ли мы вместе подумать, как ей помочь, не нарушая твои планы?» — это был бы нормальный разговор. Мы могли бы что-то обсудить, найти компромиссное решение, которое устроит всех. Но ты пришёл за неделю до моего отпуска и просто заявил, что он отменяется. Без обсуждения. Без вариантов. Как будто моё мнение вообще не имеет никакого значения.
— Моё мнение тоже имеет значение! И мнение моей матери тоже имеет значение!
— Конечно, имеет. Разумеется. Но не больше, чем моё. И точно не вместо моего. Не за счёт моего.
Она говорила ровно, без повышения голоса, без истерики, но абсолютно твёрдо. В её словах не было ни оправданий, ни извинений, ни малейших сомнений в своей правоте. Станислав смотрел на неё, и в его глазах читалось непонимание, смешанное с растущим раздражением и даже злостью.
— То есть ты всё равно поедешь в свой отпуск? — спросил он после долгой паузы, в течение которой они просто смотрели друг на друга.
— Да. Я поеду. Мой отпуск не отменяется. Это моё решение, и оно окончательное.
— А как же ремонт у матери? Кто будет помогать?
— Стас, ремонт в квартире твоей матери — это не моя личная ответственность. Это не наш общий проект, о котором мы вместе договорились. Это твоё единоличное решение и решение твоей матери. Если вы решили делать ремонт летом, делайте на здоровье. Нанимайте профессиональных мастеров, выбирайте материалы, организовывайте процесс. Но без меня. Потому что я буду в отпуске, который я заслужила.
— Ты понимаешь, как это будет выглядеть со стороны? Моя мать подумает, что ты просто плюешь на неё, на нашу семью, на наши отношения.
— Твоя мать может думать что угодно. Это её право. Но я не обязана жертвовать своим законным отдыхом, своим здоровьем, своими планами ради её ремонта и её ожиданий. И если она действительно ожидает этого от меня — это её проблема, а не моя.
Станислав сжал челюсти так сильно, что желваки заходили ходуном. Молчал, глядя на неё сверху вниз с явным осуждением. Потом попытался сменить тактику, перейти на более мягкий тон:
— Вероника, ну будь человеком, прошу тебя. Я же прошу тебя нормально. Мне правда очень нужна твоя помощь в этом деле.
— Стас, ты не просишь. Ты требуешь. Ты пришёл и просто объявил мне, что мой отпуск отменяется. Это не просьба. Это ультиматум, это приказ. А на приказы я не реагирую, извини.
— Значит, семья для тебя вообще ничего не значит?
— Семья значит очень многое. Но семья — это не односторонняя жертва одного человека ради всех остальных. Это не ситуация, когда один человек всегда и во всём отказывается от своих планов, своих желаний, своей жизни ради другого. Семья — это взаимное уважение, взаимная поддержка, взаимный учёт интересов. А что у нас сейчас? Ты уважаешь мои планы? Ты учёл мои интересы? Ты хотя бы спросил меня, прежде чем решить за меня?
Станислав молчал, потому что ответить было нечего. Опустил взгляд в пол. Вероника видела, что он злится, что он не согласен, но не знает, что возразить на её логику. Потому что она абсолютно права. И он это понимает где-то глубоко внутри, хоть и не хочет признавать.
— Слушай, — сказал он наконец, заметно тише и мягче. — Я не хотел тебя обижать или давить. Просто мама попросила меня, позвонила вчера, и я сразу согласился помочь. Подумал, что ты поймёшь и поддержишь.
— Стас, если бы ты подошёл ко мне правильно, по-человечески, я бы действительно могла понять. Я бы даже могла чем-то помочь — не отменяя свой отпуск, но как-то иначе. Например, помочь выбрать материалы заранее, ещё до отъезда, дать контакты хороших мастеров, которых я знаю, помочь что-то организовать до моего отъезда, составить план. Но ты не предложил мне помочь в рамках моих возможностей. Ты потребовал, чтобы я отменила все свои планы целиком. И это абсолютно неприемлемо для меня.
— То есть ты точно не передумаешь?
— Нет. Я точно не передумаю. Это окончательное решение.
Он кивнул резко, почти рывком головы. Развернулся на каблуках и вышел из кухни, громко хлопнув дверью. Вероника осталась сидеть за столом одна. Закрыла ежедневник медленно, положила обе руки на столешницу ладонями вниз. Дышала медленно, глубоко, успокаивая учащённое сердцебиение, приводя себя в порядок.
Она не чувствовала вины за свои слова. Не чувствовала сомнений в правильности своего решения. Она чувствовала только глубокую усталость от того, что её снова, в который раз, пытались заставить отказаться от себя, от своих планов, от своей жизни ради чужих интересов и ожиданий. И холодную злость на то, что это делал человек, который по идее должен был её поддерживать, защищать её интересы, а не ставить перед жёстким выбором между собой и его матерью.
На следующий день Станислав вёл себя подчёркнуто холодно. Отвечал односложно, если отвечал вообще. Избегал прямых разговоров, не смотрел в глаза. Демонстративно молчал за завтраком, уткнувшись в телефон. Вероника не реагировала на эти манипуляции. Она прекрасно знала эту игру — молчание как способ наказания, как попытка надавить на чувство вины и заставить передумать, отступить. Но она не собиралась поддаваться этому давлению.
Вечером следующего дня позвонила свекровь. Вероника увидела имя Аллы Петровны на экране телефона и сразу поняла, что Станислав успел пожаловаться матери, выставить её в роли эгоистки. Взяла трубку спокойно, ровным голосом:
— Алла Петровна, здравствуйте.
— Вероничка, здравствуй, милая. Слушай, Стасик мне сказал, что ты не можешь помочь нам с ремонтом в квартире. Это действительно правда?
Голос свекрови был мягким, почти жалобным, с явной попыткой вызвать сочувствие и жалость. Вероника слышала в нём хорошо знакомую интонацию манипуляции.
— Алла Петровна, у меня запланирован отпуск на эти даты. Я планировала его несколько месяцев, всё оплачено. Не могу его отменить просто так.
— Ну Вероничка, милая моя, ты же понимаешь, мне правда очень тяжело одной. Я уже старая, не справляюсь с такими вопросами. А Стасик говорит, что без тебя он точно не сможет, не разбирается во всех этих материалах и дизайнерских вещах. Ты же знаешь, какие мужчины — в этих делах совершенно ничего не понимают, им нужна женская помощь.
— Алла Петровна, я действительно понимаю, что вам нужна помощь с организацией ремонта. Но мой отпуск — это время, которое я специально запланировала для себя, для восстановления сил. Если вы хотите сделать качественный ремонт, можно нанять профессиональных специалистов. Сейчас есть дизайнеры интерьера, есть опытные прорабы, есть целые компании, которые занимаются ремонтом под ключ.
— Но это же так страшно дорого, Вероничка! Зачем платить огромные деньги чужим людям, если есть своя родная семья, которая может помочь?
— Алла Петровна, я не могу пожертвовать своим отпуском. Это моё личное время, моё законное право, моё решение. Если Станислав хочет вам помочь с ремонтом — это его добрый выбор. Но я участвовать в этом не буду.
Долгая пауза на том конце провода. Потом голос свекрови стал заметно холоднее, жёстче:
— Знаешь, Вероника, я всегда думала, что ты хорошая, воспитанная девочка. Но, видимо, серьёзно ошибалась в тебе. Получается, что семья для тебя вообще ничего не значит.
— Семья значит очень много для меня. Но семья — это не только одни обязанности и жертвы. Это ещё и взаимное уважение друг к другу. А меня сейчас совершенно не уважают. Мне не предложили помощь в удобное для меня время — мне просто объявили, что я должна отказаться от всех своих планов. Извините, но это в корне неправильный подход.
— Ну что ж, Вероника. Значит, так и будет. Тогда ты не обижайся потом, если я тоже буду жить только для себя, как мне удобно.
— Алла Петровна, вы и так всегда жили, как считали нужным. И я вас никогда не осуждала за это, не пыталась изменить. Просто хочу того же самого права для себя — жить свою жизнь.
Свекровь положила трубку резко, без прощания, даже не дослушав. Вероника медленно отложила телефон на стол и тяжело вздохнула. Она прекрасно знала, что теперь начнётся настоящая холодная война — обиды, намёки при каждой встрече, разговоры за спиной с родственниками, попытки настроить Станислава против неё ещё сильнее. Но отступать от своего решения она не собиралась ни при каких обстоятельствах.
Ещё через день Станислав попытался заговорить с ней снова, выбрав другую тактику:
— Слушай, давай найдём компромисс. Может, ты хотя бы отложишь свой отъезд на несколько дней, ну дня на три-четыре? Ну чтобы помочь хотя бы в самом начале. Выбрать вместе материалы, встретиться с мастерами, обсудить план работ. А потом уже поедешь отдыхать.
— Нет, Стас. Я не буду откладывать отъезд. Мой отпуск начинается строго в понедельник по графику. Я уезжаю ровно в понедельник утром, как и планировала изначально.
— Ты правда настолько упрямая?
— Это не упрямство, Стас. Это граница, которую я устанавливаю. Я имею полное право на свой отпуск. И абсолютно не обязана его менять, переносить или сокращать ради чужих планов, которые придумали без меня.
— Чужих планов? Вероника, это моя родная мать!
— Да, Стас. Твоя мать. Не моя прямая ответственность. Не мой проект. Не моё решение. Я не против того, чтобы ты ей помогал. Помогай сколько хочешь. Но не за мой счёт, не за счёт моего отпуска, не за счёт моего здоровья.
— Знаешь что, я серьёзно начинаю думать, что ты вообще не хочешь быть нормальной частью этой семьи.
— Я хочу быть частью семьи, где меня уважают как личность. Где моё мнение действительно учитывают, а не игнорируют. Где меня не ставят перед жёстким выбором: или ты жертвуешь собой полностью, или ты плохой, эгоистичный человек. Это классическая манипуляция, Стас. И она на меня абсолютно не действует.
Он замолчал, не найдя аргументов. Развернулся молча и ушёл из комнаты. Вероника знала, что этот разговор тоже окончен безрезультатно. И знала абсолютно точно, что не передумает ни при каких обстоятельствах.
В понедельник утром, ровно по плану, она собрала заранее подготовленную сумку, в последний раз проверила все документы и билеты, заказала такси через приложение. Станислав сидел на кухне с нарочито мрачным, обиженным лицом, демонстративно не прощаясь, не желая удачной поездки. Вероника спокойно подошла к нему:
— Стас, я уезжаю. Вернусь ровно через две недели. Если захочешь поговорить спокойно и конструктивно, когда я вернусь — я готова к разговору.
Он молчал упрямо, продолжая сверлить взглядом окно, игнорируя её. Вероника кивнула сама себе, взяла сумку с вещами и вышла из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь.
В такси она откинулась на мягкое сиденье и закрыла глаза на несколько минут. Чувствовала странную смесь облегчения и грусти. Облегчение от того, что не сдалась, не поддалась давлению и манипуляциям, отстояла своё право на собственную жизнь. Грусть от того, что человек, который по идее должен был её поддерживать во всём, оказался категорически против неё в этой ситуации.
Две недели в горах прошли удивительно тихо и спокойно. Вероника каждый день ходила по горным тропам, вдыхала чистый воздух, любовалась видами со смотровых площадок. Читала книги, которые давно откладывала. Сидела по вечерам на веранде маленькой уютной гостиницы с чашкой горячего чая, укутавшись в плед, смотрела на освещённые звёздами вершины гор. Не звонила мужу первой — не хотела портить себе с таким трудом заработанный отдых бессмысленными разговорами и выяснениями отношений. Он тоже не звонил, не писал, не интересовался, как она. Молчание между ними было красноречивее любых слов и объяснений.
Когда она вернулась домой загоревшая, отдохнувшая и полная сил, квартира встретила её пустотой. На кухонном столе лежала короткая записка, написанная наспех: «Живу временно у матери. Помогаю доделать ремонт. Вернусь, когда полностью закончим все работы». Вероника медленно прочитала эти строки, аккуратно сложила листок пополам и выбросила в мусорное ведро под раковиной.
Ей не было обидно на эту детскую демонстрацию. Она прекрасно понимала, что это очередная попытка наказания, демонстрация того, как ей теперь «плохо и одиноко без него». Но ей совершенно не было плохо. Наоборот, ей было на удивление спокойно и легко. Она провела свой отпуск именно так, как мечтала и планировала. Не предала саму себя. Не отказалась от своих законных планов ради чужих манипуляций и давления.
Прошла целая неделя после возвращения. Станислав так и не возвращался домой. Вероника продолжала жить своей обычной жизнью — ходила на работу, встречалась с подругой в кафе, занималась домашними делами, читала книги. Не писала ему сообщений, не звонила первой, не выяснял отношений. Просто ждала спокойно, когда он сам созреет для нормального взрослого разговора.
Наконец, через десять дней после её возвращения, он пришёл. Поздно вечером, усталый, в рабочей грязной одежде, с синяками под глазами. Молча сел на диван в гостиной, уставившись в пол. Вероника принесла ему чашку горячего чая без лишних слов, села в кресло напротив.
— Как ремонт продвигается? — спросила она совершенно спокойно, без сарказма.
— Почти полностью закончили. Осталось совсем немного — плинтусы прибить да люстру повесить.
— Это хорошо.
Долгая, тяжёлая пауза. Станислав продолжал смотреть в чашку с чаем, не поднимая глаз на неё:
— Ты правда совсем не жалеешь, что уехала тогда?
— Нет, Стас. Не жалею ни на секунду. Мне был очень нужен этот отпуск. Я действительно хорошо отдохнула, восстановила силы.
— А мне было очень тяжело. Один со всем этим разбираться, без поддержки.
— Стас, это изначально был твой собственный выбор. Именно ты решил помогать матери с ремонтом летом. Я приняла другое решение — поехать в свой законный, заслуженный отпуск. Каждый из нас сделал свой осознанный выбор.
— Но мы же вроде как семья. Должны были делать всё это вместе.
— Вместе — это когда сначала обсуждают планы, а не ставят партнёра перед свершившимся фактом. Ты не обсудил со мной эту ситуацию заранее. Ты просто пришёл и объявил категорично, что мой отпуск отменяется без вариантов. Это не «вместе», Стас. Это самый настоящий диктат, попытка управлять моей жизнью.
Он наконец поднял взгляд от чашки и посмотрел ей в глаза:
— Мама до сих пор очень сильно обиделась на тебя.
— Это её законное право так думать. Но я совершенно не обязана жертвовать своей жизнью, своим здоровьем ради её ожиданий и представлений о правильном поведении.
— Она постоянно говорит, что ты законченная эгоистка.
— Пусть говорит всё, что хочет. Её мнение — это её личное дело. Но я категорически не живу для того, чтобы постоянно соответствовать чьим-то ожиданиям и представлениям. Я живу прежде всего для себя, для своего счастья. И имею на это полное моральное право.
Станислав долго молчал, переваривая услышанное. Потом медленно, с трудом кивнул:
— Наверное, ты в чём-то права. Я действительно тогда не подумал нормально. Просто мама позвонила и попросила срочно помочь, и я сразу машинально согласился, даже не вспомнив о твоих планах. Совсем не подумал о тебе тогда.
— Вот именно, Стас. Совсем не подумал. А надо было.
— Прости меня. Правда прости.
— Хорошо. Извинения я принимаю. Но ты должен запомнить раз и навсегда, Стас. Мои планы, моё время, мои решения — это не пустое место, которое можно легко заполнить чужими проектами по первому требованию. Это моя жизнь, моя территория. И я буду её отстаивать и защищать любыми способами.
Он кивнул молча, понимающе. Вероника видела по его лицу, что он действительно понял урок. Возможно, не до самого конца, не на все сто процентов, но хотя бы что-то важное усвоил из этой ситуации.
Через несколько дней их жизнь постепенно вернулась в более или менее привычное русло. Станислав снова переехал домой, они снова разговаривали нормально, снова делили быт и обязанности. Но что-то фундаментально изменилось в их отношениях. Вероника поняла и почувствовала, что установила чёткую, видимую границу. И эта граница теперь будет всегда.
Она больше никогда не позволит никому — ни мужу, ни свекрови, ни кому-либо ещё — просто так отменять её планы без её согласия. Не позволит ставить её перед жёстким выбором между собственными интересами и чужими ожиданиями. Она научилась твёрдо говорить «нет», не испытывая при этом чувства вины. И это новое умение оказалось важнее и ценнее любого отпуска.
Планы, которые отменяют без предварительного спроса, перестают быть общими планами семьи. А люди, которые так поступают, очень ясно показывают, как именно в действительности они относятся к чужой жизни и чужим интересам. И Вероника больше не собиралась закрывать глаза на такое отношение к себе.