Март пришёл с оттепелью. Снег таял, обнажая чёрную землю, и во дворе стояли лужи. Тихон ходил в резиновых сапогах, я – в старых кроссовках, которые промокали насквозь. Каждый вечер я ставила их к печке сушиться, а утром надевала снова – сухие, тёплые, пахнущие дымом.
До конца договора оставался месяц.
Я думала об этом каждый день. Просыпалась – и первая мысль: «Ещё двадцать девять дней». Засыпала – и последняя: «Ещё двадцать восемь». Как обратный отсчёт. Как приговор.
Нужно было искать жильё. Я понимала это. Договор заканчивается – я уезжаю. Так было с самого начала. Три правила на салфетке: год, раздельные комнаты, никаких чувств.
Год прошёл. Комнаты были раздельные. А вот с чувствами…
Я старалась не думать о чувствах. Получалось плохо.
В первую неделю марта я начала звонить по объявлениям. Сидела на кухне с телефоном, листала сайты с арендой. Москва – дорого. Сорок тысяч за комнату, пятьдесят за однушку на окраине. Райцентр – дёшево, пятнадцать за комнату, но что я там буду делать? Заказов на дизайн хватало, но все они были удалённые – какая разница, откуда работать?
Разница была. Я не хотела признавать, но была.
– Здравствуйте, звоню по объявлению. Комната ещё свободна?
– Свободна. Пятнадцать тысяч в месяц, коммуналка отдельно.
– А район какой?
– Выхино. Метро в десяти минутах.
Выхино. Я жила там когда-то, ещё до Игоря. Маленькая комната, соседи за стеной, вечный шум машин и поездов. Тонкие стены, чужие запахи, очередь в ванную по утрам. Тогда казалось – нормально. Молодая, амбициозная, столица ждёт. Сейчас – невыносимо.
– Я подумаю. Спасибо.
– Думайте быстрее. Желающих много.
Положила трубку. Посмотрела в окно – на теплицы, на поле, на лес вдалеке. На Тихона, который шёл от сарая с ведром в руке. Походка – та же, что в первый день. Широкий шаг, ноги параллельно, как по борозде.
Он не знал, что я ищу жильё. Или знал? Мы не разговаривали об этом. Не разговаривали о многом. После Яны, после её слов – «ты для него никто», потом «береги его» – между нами повисло что-то невысказанное. Что-то, что мешало смотреть в глаза.
***
На следующий день я звонила снова. И на следующий. Записывала адреса, цены, контакты. Складывала записки в папку – ту самую, где лежали рисунки. Каждый раз, открывая её, видела краешек бумаги – его профиль, нарисованный в октябре.
Рисунки. Я не доставала их уже месяц. Боялась смотреть. Боялась видеть его лицо на бумаге и понимать то, что не хотела понимать.
Карандаш – тот самый, с которым приехала из Москвы – совсем сточился. Огрызок в полтора сантиметра, держать неудобно, пальцы соскальзывают. Нужно было выбросить, купить новые. Но я не могла. Этот карандаш был последним, что осталось от моей прошлой жизни. Выбросить его – значило признать, что та жизнь закончилась.
А новая? Какая она будет?
***
Однажды вечером я сидела на кухне и разговаривала с очередным арендодателем. Женщина, голос усталый, сдаёт комнату в Люберцах.
– Двенадцать тысяч, но без животных и без мужчин.
– Без мужчин?
– У меня дочь, шестнадцать лет. Сами понимаете.
– Понимаю. А когда можно посмотреть?
Тихон вошёл – я не услышала, как хлопнула дверь. Обернулась – он стоял в дверях, смотрел на меня. Лицо – как обычно, нечитаемое. Но что-то в глазах…
– Да, записала. Спасибо. Перезвоню.
Положила трубку. Он молчал.
– Что? – спросила я.
– Ничего.
Он прошёл к раковине, налил воды, выпил. Поставил стакан. Руки – те же рабочие руки, земля под ногтями, мозоли на ладонях. Шрам на запястье – белая полоска, которую я заметила ещё в июне.
– Квартиру ищешь?
Он впервые сказал мне «ты». За всё время – впервые. Раньше – только «вы», вежливо, дистанционно.
– Да, – ответила я. – Договор заканчивается через три недели.
Он кивнул. Ничего не сказал. Взял куртку с крючка, вышел.
Я сидела и смотрела на закрытую дверь. Сердце колотилось, руки вспотели. Почему? Он просто спросил. Просто уточнил факт.
Но он сказал «ты». И в голосе было что-то… Что?
***
В середине марта я начала собирать вещи. Не паковать – просто сортировать. Что возьму, что оставлю. Книги – возьму, их немного, одна коробка. Зимние вещи – тоже, понадобятся. Летние платья, которые надевала три раза за год – может, оставить? Кому они нужны в деревне.
Рисунки я не знала, куда деть.
Однажды утром, когда Тихон ушёл в теплицы, я разложила их на столе. Смотрела. Двенадцать листов. Его руки на столе – пальцы обхватывают чашку. Его спина в дверном проёме – широкие плечи, чуть сутулые. Его силуэт на фоне теплицы – закат, оранжевое небо. И тот рисунок – лицо, серые глаза, намёк на улыбку в уголках губ.
Я рисовала его полгода. Каждую неделю – новый набросок. Иногда – два. Тайком, когда он не видел. Прятала в папку, как школьница – записки от мальчика.
И только сейчас, глядя на эти двенадцать листов, я поняла, зачем.
Я не хотела забывать. Его лицо. Его руки. Его молчание, которое стало привычным, как тиканье часов.
Сложила рисунки обратно в папку. Один – тот, с лицом – положила отдельно. На стол, под книгу. Потом уберу, подумала я.
Забыла убрать.
***
Он нашёл рисунок через три дня.
Я была в своей комнате, работала над заказом – этикетка для местной пасеки. Мёд «Берёзовый край», нужен логотип с пчелой и цветами. Рисовала на планшете, подбирала цвета – жёлтый, золотой, немного зелёного.
Услышала шаги на лестнице. Тяжёлые, его. Потом стук в дверь.
– Да?
Он вошёл. В руке – лист бумаги. Мой рисунок.
Сердце остановилось. Потом – забилось так громко, что, казалось, он слышит.
– Это ты нарисовала, – сказал он. Не вопрос. Утверждение. Голос – ровный, но что-то в нём дрожало.
– Да.
– Когда?
– В октябре. – Голос не слушался. – Давно. Пять месяцев назад.
Он смотрел на рисунок. Долго, внимательно. Потом поднял глаза – на меня. Серые, глубокие, как тогда, в кафе. Как тогда, после грозы.
– Почему?
Я молчала. Не могла ответить. Не знала, как.
– Почему ты меня рисовала?
– Не знаю, – сказала я. Правда. Или ложь? Я сама не понимала.
Он помолчал. Положил рисунок на стол – аккуратно, как что-то хрупкое. Сел на стул у двери. Руки – на коленях, пальцы сцеплены.
– Я слышал, как ты звонишь, – сказал он. – По объявлениям. Каждый день. Квартиры, комнаты, цены.
– Мне нужно где-то жить.
– Здесь нельзя?
Я замерла. Слова застряли в горле.
– Договор заканчивается, – выдавила я.
– Знаю.
– Три правила. Год, раздельные комнаты, никаких чувств. Год прошёл.
– Прошёл.
Он молчал. Я ждала. За окном каркала ворона, где-то далеко гудел трактор – сосед пахал поле. Обычные звуки, которые стали привычными за это время.
– Ты хочешь уехать? – спросил он наконец.
Я хотела сказать «да». Это было бы просто. Правильно. По договору. Год прошёл – разошлись. Так и было задумано.
– Нет, – сказала я.
Он поднял голову. Посмотрел на меня – так, как смотрел тогда, после грозы. Когда накинул мне на плечи мокрую куртку. Когда его рука коснулась моей.
– Тогда зачем уезжаешь?
– Потому что должна. Потому что так договорились.
– А если не договорились?
Я не понимала.
– Что ты имеешь в виду?
Он встал. Подошёл к окну. Спиной ко мне, руки в карманах.
– Я молчал всё это время, – сказал он. Голос – тихий, с хрипотцой. Слова – как камни, которые он выкладывает по одному. – Думал, так правильно. Думал – сделка есть сделка. Ты приехала ради гранта и регистрации. Я пригласил ради гранта и покоя от материных вопросов. Всё честно. Всё по правилам. Никаких чувств.
Он помолчал. Я видела его спину, напряжённые плечи.
– А потом была гроза.
Я вспомнила. Град по крыше, как кулаки. Мокрая трава под ногами. Плёнка в руках – тяжёлая, скользкая. Его голос: «Плёнку неси!» Не просьба – приказ. Как будто мы – команда. Как будто так и должно быть.
И потом – его рука на моей, когда он поправлял куртку. Тёплая, несмотря на дождь и холод.
– И ты вышла, – продолжал он. – Не обязана была. Могла остаться в комнате, в тепле. Это не твоя ферма, не твои помидоры. Но ты вышла. Бежала по грязи, несла плёнку. Держала, пока я крепил.
Он обернулся. Посмотрел на меня.
– И я подумал… – Он осёкся. Сглотнул. – Неважно, что я подумал.
– Важно, – сказала я. – Мне важно. Скажи.
Он молчал. Долго, мучительно. Я видела, как он борется с собой – как слова рвутся наружу и не могут.
– Я подумал, что ты – не такая, – сказал он наконец. – Не как Катерина. Не как Яна. Другая.
– Какая – другая?
– Настоящая.
Слово повисло в воздухе. Простое слово. Семь букв. Но от него что-то сжалось в груди, перехватило дыхание.
– Я молчал, потому что боялся, – сказал он. – После Катерины… Она ушла, когда я открылся. Когда показал, что чувствую. Стал уязвимым. И она – ушла. К другому. Я думал – если снова открыться, снова уйдут. Все уходят.
Он смотрел на меня. Прямо, без отвода. Глаза – больше не нечитаемые. В них – страх. И надежда.
– Но ты уже уходишь. Сама. Звонишь по объявлениям, ищешь комнату. И я понял, что молчать – ещё хуже. Если ты уедешь, а я так и не скажу…
Он шагнул ко мне. Остановился в двух шагах. Близко, но не касаясь.
– Ты – не часть сделки, – сказал он. – Ты – та, без кого я не хочу этот дом. Эту ферму. Эти теплицы. Ничего не хочу.
Я не могла говорить. Слёзы застилали глаза, горло сжалось.
– Я знаю, что договор заканчивается, – сказал он. – Знаю, что ты можешь уехать. Имеешь право. Это была сделка, и ты выполнила свою часть. Но если… – он запнулся. – Если ты хочешь остаться…
Он замолчал. Ждал.
Я встала. Ноги дрожали. Подошла к нему. Близко, на расстояние вытянутой руки.
– Хочу, – сказала я.
Он не двигался. Не верил?
– Хочу остаться, – повторила я. – Не ради договора. Не ради регистрации. Не ради комнаты и бесплатной еды. Ради тебя.
Что-то изменилось в его лице. Напряжение – ушло. Морщина между бровями – разгладилась. И губы – впервые за год – сложились в улыбку. Настоящую. Не намёк, не полуулыбку, которую я видела дважды. Настоящую, открытую, живую.
Он поднял руку. Коснулся моей щеки. Ладонь – тёплая, шершавая от мозолей. Пахла землёй и чем-то травяным.
– Спасибо, – сказал он.
– За что?
– За то, что осталась. Тогда, в грозу. И сейчас.
***
Он ушёл к себе. Сказал – нужно кое-что взять. Вернётся через минуту.
Я осталась в комнате. Смотрела в окно на двор, на теплицы, на яблоню у забора. Пыталась понять, что произошло.
Он признался. Он хочет, чтобы я осталась. Он сказал «настоящая». Он улыбнулся – по-настоящему.
Я не могла перестать улыбаться.
За окном садилось солнце. Небо розовело, облака окрашивались в оранжевый. Скоро весна. Скоро всё расцветёт.
Я вспомнила, как приехала сюда год назад. Апрель, серое небо, дождь. Чемодан в руке, страх в сердце. Думала – перекантуюсь и уеду. Думала – это временно. Просто сделка.
Оказалось – не просто.
Через десять минут он вернулся. В руках – небольшая коробка. Картонная, без надписей, потрёпанная по углам.
– Это тебе, – сказал он. – Давно хотел отдать. Всё не решался.
Я взяла коробку. Открыла.
Внутри – набор карандашей. Графитовых, разной мягкости. Новые, в заводской упаковке. Двенадцать штук – от 6H до 6B.
– Откуда ты узнал? – спросила я. Голос дрогнул.
– Видел, как ты рисуешь. Тем огрызком, который еле держишь. Пальцы соскальзывают, грифель крошится. Подумал – нужны новые.
Он видел. Он замечал. Всё это время – замечал. Не говорил, но – видел.
– Когда купил?
– В январе. Ездил в райцентр за запчастями для трактора. Зашёл в канцелярский. На твой день рождения хотел подарить. Но потом… – он пожал плечами. – Торт испёк вместо этого. Карандаши показались слишком… личным.
Личным. Он боялся, что карандаши – слишком личный подарок. А торт – нет.
Я держала коробку в руках. Двенадцать карандашей. Простой подарок. Но от него – не простой. От него – признание.
– Спасибо, – сказала я. – Это лучший подарок.
– Рисуй, – сказал он. – Что хочешь. Теплицы, поле, яблоню. – Он помолчал. – Хоть меня.
Он усмехнулся – впервые за всё время я видела, как он шутит. Как позволяет себе лёгкость.
– Буду, – сказала я. – Обязательно буду. Теперь – открыто.
***
Вечером мы сидели на кухне. Как сотни вечеров до этого – но по-другому.
Раньше он сидел напротив. Я – у окна, он – у печки. Расстояние между нами – стол, чашки, молчание.
Теперь он сел рядом. Наши плечи почти касались. Я чувствовала тепло его тела, запах – земля, трава, что-то дымное.
Я достала салфетку. Ту самую, из кафе «Берёзка». Она лежала у него весь год – в кармане куртки, потом в ящике стола. Он сохранил её. Помятая, пожелтевшая по краям, но целая. Три правила шариковой ручкой, его почерком.
– Год, – прочитала я. – Раздельные комнаты. Никаких чувств.
– Устаревший документ, – сказал он.
– Нужен новый.
Я взяла новую салфетку из салфетницы. Такую же – бумажную, в клетку, с загнутыми краями. Достала один из новых карандашей – 2B, мягкий, для надписей.
– Правило первое, – написала я.
Он смотрел через плечо. Я чувствовала его дыхание на шее.
– Любить, – дописала я.
– А второе?
Я подумала. Что ещё нужно? Какие правила?
– Правило второе: смотри правило первое.
Он засмеялся. Тихо, коротко – но засмеялся. Я никогда раньше не слышала, как он смеётся. Низкий звук, с хрипотцой, как его голос.
– Подписываем? – спросила я.
Он взял карандаш из моих рук. Поставил подпись под моими словами – размашисто, буквы вправо, как всегда. Я – под его. Аккуратно, округло.
– Готово, – сказала я. – Новый договор.
Он взял салфетку. Посмотрел на неё долго, внимательно. Как на что-то ценное.
– Нужна рамка, – сказал он.
– Для салфетки?
– Для договора.
Он встал, вышел. Я слышала его шаги в коридоре, скрип двери. Вернулся через минуту с рамкой в руках. Старая, деревянная, тёмное дерево – видимо, от какой-то фотографии. Стекло чуть мутное, но целое.
Вставил салфетку. Поправил, чтобы ровно. Повесил на стену, рядом с окном. Там, где падает утренний свет.
«Правило первое: любить. Правило второе: смотри правило первое».
Две подписи внизу.
– Вот так, – сказал он. – Теперь официально.
Я смотрела на рамку. На салфетку в ней. На его подпись рядом с моей.
Год назад я приехала сюда по договору. Ради крыши над головой и регистрации для самозанятости. Думала – перекантуюсь год и уеду. Вернусь в Москву, сниму комнату, начну сначала. Думала – никаких чувств.
Оказалось – чувства не спрашивают разрешения. Приходят тихо, незаметно. Прячутся в мелочах – в том, как он говорит с помидорами по ночам, в том, как ставит сапоги носками к двери, в том, как пьёт чай с полутора ложками мёда.
И однажды понимаешь, что уже не можешь без этого. Без него.
***
Он взял меня за руку. Просто взял – и держал. Ладонь тёплая, пальцы крепкие, мозоли на подушечках.
– Ты правда хочешь остаться? – спросил он. – Подумай. Здесь тяжело. Ферма, работа, ранние подъёмы. Не город. Нет кафе, кино, метро.
– Знаю.
– Зимой – снег по пояс. Летом – жара и комары. Осенью – грязь.
– Знаю. Я прожила здесь год.
– Я не умею красиво говорить. Не умею… – он замялся. – Дарить цветы, водить в рестораны. Многого не умею.
– Ты говоришь с помидорами, – сказала я.
Он замер. Рука в моей руке напряглась.
– Ты слышала?
– В августе. Ночью вышла за водой. Увидела свет в теплице. Подошла.
Он отвернулся. Кажется, смутился. Уши покраснели – я видела даже в полумраке кухни.
– Это… привычка. С детства. Отец так делал. Говорил, что растения слышат. Что им нужна забота, не только вода и свет.
– Мне понравилось, – сказала я. – Ты с ними говоришь ласковее, чем с людьми. Чем со мной – всё это время.
Он повернулся. Посмотрел на меня. Долго, серьёзно.
– С тобой буду говорить ласковее, – сказал он. – Обещаю. Буду учиться.
– Не обязательно. Я привыкла к твоему молчанию. Оно… честное.
– Но ты заслуживаешь слов. Настоящих.
Он поднял мою руку. Прижал к губам – коротко, осторожно. Не поцелуй – просто касание. Тёплое, сухое.
– Я буду стараться, – сказал он. – Говорить больше. Быть… открытым. Не закрываться, как раньше.
– Не торопись. У нас теперь много времени.
Он кивнул. Улыбнулся – снова.
– Много времени, – повторил он. – Мне нравится, как это звучит.
***
В апреле распустились первые листья. Берёзы у дороги стояли в зелёной дымке, как в тумане. Яблоня у забора зацвела – белые лепестки осыпались на траву, как поздний снег.
В прошлом апреле я подписала договор на салфетке в кафе «Берёзка». Год, раздельные комнаты, никаких чувств. Три правила, которые мы нарушили – все три.
Срок не истёк – а мы уже остались. Комнаты раздельные – но ненадолго. Чувства… чувства были с самого начала. Просто мы боялись их называть.
Теперь на стене висел новый договор. Одно правило. Самое важное.
Я сидела на крыльце с блокнотом и новыми карандашами. Рисовала двор – теплицы в утреннем свете, поленницу у сарая, яблоню в цвету. Карандаш скользил по бумаге легко, мягко. Не то что тот огрызок, который я так берегла.
Тихон работал в огороде, готовил грядки к посадке. Копал землю, переворачивал комья, разбивал граблями. Иногда поднимал голову, смотрел на меня. Улыбался.
Улыбался.
За всё время я видела его улыбку трижды. Теперь – каждый день. Иногда – несколько раз. Он учился улыбаться заново, как ребёнок учится ходить. Неуверенно, осторожно. Но с каждым днём – всё легче.
Он воткнул лопату в землю, подошёл, сел рядом на ступеньку. Заглянул в блокнот.
– Красиво, – сказал он.
– Это только набросок. Эскиз.
– Всё равно красиво. У тебя талант.
Я усмехнулась.
– Талант рисовать теплицы и поленницы?
– Талант видеть. То, что другие не замечают.
Он положил руку мне на плечо. Просто положил – и оставил. Тяжёлая, тёплая. Я прислонилась к нему.
Мы сидели молча. Как раньше – но по-другому. Молчание было не пустым, не отстранённым. Полным. Наполненным.
– Знаешь, – сказал он, – я рад, что Света нас познакомила.
– Я тоже.
– И рад, что ты согласилась на этот безумный план. Фиктивный брак по объявлению. Нормальный человек бы отказался.
– Я и не нормальная, – сказала я. – Очевидно.
– Очевидно, – согласился он. И засмеялся.
Мы сидели на крыльце, смотрели на двор. Солнце поднималось выше, тени укорачивались. Пахло землёй, травой, яблоневым цветом.
– Мать звонила вчера, – сказал он.
– Зинаида Павловна? И что сказала?
– Спросила, когда свадьбу.
Я повернулась к нему.
– Мы уже женаты. С весны.
– Она имела в виду настоящую. С гостями, платьем, тортом. Чтобы всё как положено.
– И что ты ответил?
Он посмотрел на меня. Серьёзно, внимательно. Глаза – те же серые, глубокие. Но теперь в них было что-то ещё. Тепло?
– Сказал, что спрошу у тебя.
Сердце пропустило удар. Потом – застучало быстрее.
– Ты… спрашиваешь?
– Спрашиваю.
Я смотрела на него. На серые глаза, на морщинку между бровями, на улыбку, которая пряталась в уголках губ. На руки – большие, рабочие, с въевшейся землёй. На шрам на запястье – тот самый, который я заметила ещё в июне.
Этот человек – молчаливый, закрытый, сломанный – впустил меня. Открылся. Рискнул.
И я рискнула в ответ.
– Да, – сказала я.
– Да – что?
– Да, хочу. Настоящую свадьбу. С гостями и тортом. Который ты испечёшь. Как на мой день рождения.
Он засмеялся.
– Договорились. Только не обещаю, что получится ровно.
– И не надо ровно. Мне нравится, когда неровно. Когда – настоящее.
Он потянулся ко мне. Коснулся губами лба – осторожно, легко. Потом – виска. Потом – щеки.
Я закрыла глаза.
Тогда я приехала сюда сломанная, потерянная, без денег и без будущего. Думала – перекантуюсь и уеду. Думала – это просто сделка, временная мера.
Оказалось – это начало.
***
Вечером я зашла на кухню. Он стоял у плиты, помешивал что-то в кастрюле. Запах – томаты, чеснок, базилик.
– Что готовишь?
– Суп. Твой любимый, с фрикадельками.
Он запомнил. Конечно, запомнил. Он всё замечал, всё запоминал – просто не говорил.
Я подошла к стене. Посмотрела на рамку с салфеткой.
«Правило первое: любить».
Ниже – наши подписи. Его – размашистая, буквы вправо. Моя – аккуратная, округлая.
Я провела пальцем по стеклу.
Тогда я думала, что знаю, чего хочу. Город, карьера, независимость. Думала, что деревня – это шаг назад, регресс, поражение. Что молчаливый фермер – не мой человек. Что любовь – это слова, цветы, красивые жесты, ужины в ресторанах.
Оказалось – любовь может быть тихой. Может пахнуть землёй и полынью. Может говорить с помидорами по ночам и печь кривые торты на день рождения. Может молчать – и в этом молчании быть всё.
Тихон подошёл сзади, обнял. Руки сомкнулись на моей талии. Подбородок – на моём плече.
– О чём думаешь?
– О том, как странно всё сложилось.
– Странно?
– Хорошо странно. Правильно странно.
Он уткнулся лицом мне в волосы.
– Я тоже так думаю. Каждый день.
Мы стояли так – молча, обнявшись, на кухне старого дома с просевшим левым углом. За окном темнело, в теплицах горел свет – жёлтый, тёплый. На плите булькал суп. На стене висела салфетка в рамке.
Правило первое: любить.
Правило второе: смотри правило первое.
И это было единственное правило, которое нам нужно.
***
Друзья, спасибо, что прожили эту историю вместе с Полиной и Тихоном. Если вам стало теплее на душе, приглашаю вас в мой Telegram-канал "Мост из теплых слов". Там мы обсуждаем героев, я публикую анонсы новых рассказов и делюсь тем, что остается за кадром. Давайте не теряться: https://t.me/mariawarmmost
***
Ссылка на 1 главу - https://dzen.ru/a/aXLDpJgFo26eUuKW
Ссылка на 2 главу - https://dzen.ru/a/aXM3EbHdGxKVQ9P4