После грозы что-то изменилось. Не сразу, не резко – но изменилось.
Он по-прежнему уходил в теплицы на рассвете и возвращался к обеду. По-прежнему ел молча и говорил «спасибо». Но теперь иногда задерживался на кухне – не уходил сразу, а сидел, пил чай, смотрел в окно. Молчал, но как-то иначе. Не отстранённо, а просто – молчал.
Я стала замечать детали. Раньше он был для меня просто «фермер из договора» – человек, с которым я живу под одной крышей и которого почти не знаю. Теперь я видела мелочи, которые раньше не замечала.
Он всегда снимал сапоги на крыльце. Ставил их аккуратно, носками к двери. Куртку вешал на один и тот же крючок – третий слева. Руки мыл долго, тщательно, как хирург перед операцией.
Ел он медленно, без жадности. Хлеб отламывал, а не резал. Чай пил без сахара, но с мёдом – полторы ложки, всегда одинаково. Я это запомнила, сама не знаю зачем.
А ещё он разговаривал с растениями.
Первый раз я услышала это в августе. Проснулась ночью – захотелось пить. Спустилась на кухню, налила воды. За окном было темно, только в ближней теплице горел свет – тусклый, жёлтый.
Я вышла на крыльцо. Воздух был тёплый, пах скошенной травой и чем-то сладким – может, яблоками с соседского сада. Тишина, только сверчки.
И его голос. Тихий, почти неслышный. Доносился из теплицы.
Я подошла ближе. Не подслушивать – просто хотела понять, с кем он говорит. Может, звонит кому-то. Может, к нему кто-то приехал.
Но он был один. Стоял между рядами томатов, и говорил с ними.
– Ну что, замёрзли? Ничего, скоро солнце встанет. Потерпите.
Голос был мягкий, ласковый. Я никогда не слышала, чтобы он так говорил. С людьми он говорил коротко, сухо, без эмоций. А тут – как с детьми.
– Вот ты вытянулся. Молодец. А ты чего грустный? Воды мало? Сейчас полью.
Он двигался между кустами, поправлял подвязки, трогал листья. И говорил, говорил. Тихо, спокойно, будто это самое естественное дело на свете.
Я стояла у теплицы и не могла сдвинуться с места. Почему-то горло сжалось. Почему-то захотелось плакать.
Этот человек, который за четыре месяца не сказал мне и сотни слов, разговаривал с помидорами так, будто они – его единственные друзья.
А может, так и было.
Я тихо вернулась в дом. Он не заметил.
***
В сентябре я начала его рисовать.
Не специально, не намеренно. Просто однажды вечером сидела на кухне с блокнотом, и руки сами сделали набросок. Его профиль – прямой нос, тяжёлый подбородок, морщина между бровями. Он сидел напротив, пил чай и смотрел в окно. Не замечал, что я рисую.
Потом были ещё рисунки. Его руки на столе. Его силуэт в дверном проёме. Его спина, когда он уходит в теплицы. Я рисовала карандашом – тем самым, с которым приехала из Москвы. Он уже почти стёрся, огрызок в три сантиметра, но я не могла заставить себя его выбросить.
Рисунки я прятала. Складывала в папку, убирала в стол. Не знаю, почему. Может, боялась, что он увидит. Может, боялась признаться себе, зачем я их рисую.
В октябре я нарисовала его лицо. По памяти, вечером, когда он уже ушёл к себе. Серые глаза, глубокие, как колодец. Редкая полуулыбка – уголок губ дрогнул, не больше. Я видела её всего дважды за полгода. Один раз – когда комиссия одобрила грант. Второй – когда я принесла ему обед в теплицу, потому что он не пришёл к назначенному времени.
Он тогда посмотрел на тарелку, потом на меня. И уголок губ дрогнул. Не улыбка – только намёк на неё. Но я запомнила.
Этот рисунок я тоже спрятала. Положила в папку, под остальные. И постаралась забыть.
Не получилось.
***
Зинаида Павловна приехала в ноябре, на день рождения сына.
Я знала, что она приедет – Тихон сказал за три дня. Коротко, как всегда: «В субботу мать будет. На ночь останется». Я кивнула и начала готовиться. Протёрла пыль в гостиной, которую никто не использовал. Постелила свежее бельё в маленькой комнате на первом этаже. Испекла пирог с яблоками – рецепт нашла в старой тетрадке, которая лежала в кухонном ящике.
Она приехала на автобусе. Тихон встретил её на остановке, привёз на машине. Я стояла на крыльце и смотрела, как она выходит из УАЗа.
Невысокая, крепкая, с короткими седыми волосами. Лицо строгое, но глаза – живые, внимательные. Она посмотрела на меня, и я почувствовала себя так, будто меня просвечивают рентгеном.
– Здравствуйте, – сказала я. – Я Полина.
– Знаю, – ответила она. – Тихон рассказывал.
Тихон рассказывал. Интересно, что именно. Что я – фиктивная жена для гранта? Или что-то другое?
Она зашла в дом, огляделась. Прошлась по кухне, заглянула в комнату. Я шла за ней, не зная, что сказать.
– Чисто, – сказала она наконец. – Раньше тут бардак был.
– Я стараюсь.
– Вижу.
Она посмотрела на меня снова. Долго, внимательно. Потом кивнула – не одобрительно, просто констатируя факт.
– Пирог – сама пекла?
– Да.
– По маминому рецепту?
Я замерла. Мамин рецепт? Та тетрадка в ящике?
– Я нашла тетрадку, – сказала я. – С рецептами. Подумала, что можно попробовать.
Зинаида Павловна помолчала.
– Это Лидина тетрадка. Свекрови моей. Она умерла пятнадцать лет назад.
– Мне жаль. Я не знала.
– Откуда тебе знать. – Она прошла к столу, села. – Тихон не рассказывает.
– Да, – согласилась я. – Не рассказывает.
Она усмехнулась. Не зло – скорее, с пониманием.
– Он такой с детства. Молчун. Отец был такой же. Всю жизнь рядом прожили – а я так и не узнала, о чём он думает.
Я налила ей чаю. Поставила на стол пирог. Она взяла кусок, попробовала.
– Вкусно. Лида так же пекла.
– Спасибо.
Мы сидели молча. За окном темнело – ноябрьский день короткий. Тихон ушёл в теплицы, сказал, что ненадолго. Мы остались вдвоём.
– Он другой стал, – сказала Зинаида Павловна вдруг.
– Кто?
– Тихон. С тех пор как ты приехала. Другой.
Я не знала, что ответить.
– Раньше приезжаю – а он как тень. Ходит, работает, молчит. Глаза пустые. А сейчас… – она помолчала. – Сейчас живой какой-то.
– Я не делаю ничего особенного.
– Делаешь. Просто сама не замечаешь.
Она отпила чаю. Посмотрела на меня поверх чашки.
– Ты не такая, как та.
– Какая та?
– Жена его бывшая. Катерина.
Я напряглась. Тихон никогда не говорил о бывшей жене. Только «ушла» – и всё.
– Какая она была?
Зинаида Павловна поставила чашку.
– Красивая. Умная. Городская. Думала, что деревня – это романтика. Приехала, пожила год – и поняла, что ошиблась. Уехала обратно. С другим.
– С кем?
– С каким-то городским. Приезжал сюда по делам, познакомились. Вскоре она уже вещи паковала.
Я молчала. Не знала, что сказать.
– Тихон её любил, – продолжала Зинаида Павловна. – По-настоящему. Открылся ей. А она… – она махнула рукой. – Ну, неважно. Главное, что он после неё закрылся. Совсем. Все эти годы один. Я думала – так и останется.
– А теперь?
Она посмотрела на меня. Прямо, без хитрости.
– А теперь ты здесь.
Я хотела сказать, что это просто сделка. Что мы – не настоящая пара. Что через полгода я уеду, и всё вернётся как было.
Но не сказала.
– Я вижу, как он на тебя смотрит, – сказала Зинаида Павловна. – Когда ты не видишь. Он так на Катерину не смотрел. Никогда.
– Это просто договор, – выдавила я. – Фиктивный брак. Для гранта.
Она усмехнулась.
– Договор. Может быть. А может, и нет.
Дверь хлопнула – Тихон вернулся. Зинаида Павловна замолчала, как будто ничего не было. Я встала, чтобы налить ему чаю.
Руки дрожали.
***
Вечером был ужин. Праздничный – насколько это возможно в нашем доме. Я приготовила курицу с картошкой, салат, достала пирог. Зинаида Павловна принесла банку солёных огурцов – своих, домашних.
– С днём рождения, – сказала она, когда мы сели за стол.
– Спасибо, – ответил Тихон.
И всё. Никаких тостов, никаких речей. Просто сели и стали есть.
Но атмосфера была другая. Теплее, что ли. Зинаида Павловна рассказывала что-то про соседей в райцентре, Тихон кивал, иногда вставлял слово. Я слушала и думала, что вижу его таким впервые. Рядом с матерью он был… мягче. Не расслабленный, но менее напряжённый.
После ужина Зинаида Павловна ушла в свою комнату. Тихон остался на кухне, помогал мне убирать.
– Спасибо, – сказал он, когда я мыла тарелки.
– За что?
– За пирог. За ужин. За всё.
Я обернулась. Он стоял у стола, держал в руках полотенце.
– Это просто ужин, – сказала я.
– Нет. Не просто.
Он помолчал. Я ждала, что он скажет что-то ещё, но он только взял тарелку и начал вытирать.
Мы стояли рядом – я у раковины, он у стола. Молча. Но это молчание было другим. Не пустым. Полным.
Я вспомнила слова Зинаиды Павловны. «Я вижу, как он на тебя смотрит».
Посмотрела на него украдкой. Он вытирал тарелку, глаза опущены. Обычный человек, делает обычное дело.
Но когда он поднял взгляд и наши глаза встретились – я почувствовала что-то. Что-то, чему не было названия.
Он отвернулся первым.
– Поздно уже, – сказал он. – Иди спать. Я закончу.
Я хотела возразить. Хотела остаться. Хотела… сама не знала, чего хотела.
– Хорошо, – сказала я. – Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Я поднялась к себе. Легла, закрыла глаза. Но сон не шёл.
Я думала о его глазах. О том, как он сказал «спасибо». О словах его матери.
И о том, что через пять месяцев мне нужно будет уехать.
***
На следующее утро Зинаида Павловна уехала. Тихон отвёз её на автобус. Я осталась дома, убирала после завтрака.
В гостиной, на диване, лежал забытый платок. Я взяла его, хотела догнать – но машина уже уехала. Положила платок на комод. Позвоню вечером, скажу, что нашла.
Но вечером позвонила не я.
Телефон зазвонил около шести. Незнакомый номер. Я не хотела брать, но что-то заставило.
– Алло?
– Это Полина?
Женский голос. Молодой, уверенный. Незнакомый.
– Да. А вы кто?
– Яна. Яна Колесникова. Мы не знакомы, но я знаю Тихона. Давно знаю.
Я замерла. Что-то в её голосе мне не понравилось. Какая-то… снисходительность.
– Слушаю.
– Я в районе проездом. Похороны тётки, всё такое. Думала заехать к Тихону, проведать. Он дома?
– В теплицах.
– Отлично. Тогда я подъеду через полчаса. Ты ведь не против?
Она сказала «ты», как будто мы давно знакомы. Как будто имеет право.
– Приезжайте, – сказала я. И повесила трубку.
Через полчаса во двор въехала белая иномарка. Из неё вышла женщина – высокая, стройная, в дорогом пальто. Тёмные волосы уложены идеально, макияж безупречный. Она оглядела двор, дом, теплицы – с таким видом, будто оценивает недвижимость.
Я вышла на крыльцо.
– Здравствуйте.
– Привет. – Она улыбнулась. Улыбка была красивая, но холодная. – Ты, значит, Полина. Новая жена.
– Да.
– Симпатичная. Тихон всегда любил симпатичных.
Она прошла мимо меня к теплицам. Я осталась стоять, не зная, что делать. Идти за ней? Остаться?
Пошла за ней.
Тихон стоял у входа в теплицу, смотрел на Яну. Лицо – каменное. Ни радости, ни удивления. Ничего.
– Привет, – сказала Яна. – Давно не виделись.
– Давно, – ответил он.
– Хорошо выглядишь. Возмужал.
Он не ответил.
Яна обернулась ко мне. Улыбка стала шире.
– А вы, значит, вместе. Мило. Очень мило.
– Яна, – сказал Тихон. – Зачем приехала?
– Тётку хоронила. Решила заглянуть. Посмотреть, как ты. – Она помолчала. – И посмотреть на неё.
Она кивнула в мою сторону. Как на вещь.
– Посмотрела, – сказал Тихон. – Теперь уезжай.
– Не торопись. Я проехала сто километров. Могу хотя бы чаю выпить?
Я хотела сказать, что чаю нет. Что она может ехать обратно. Но Тихон меня опередил.
– Пойдём в дом, – сказал он. И пошёл первым.
***
Мы сидели на кухне. Я, Тихон, Яна. Чайник кипел на плите. Никто не разговаривал.
Яна оглядывала кухню – старую печь, потёртый стол, занавески в цветочек.
– Ничего не изменилось, – сказала она. – Всё так же. Как будто время остановилось.
– Здесь многое изменилось, – сказал Тихон.
– Правда? – Она подняла бровь. – А по-моему, всё то же самое. Тот же дом. Та же ферма. Та же жизнь.
Она посмотрела на меня.
– И женщина – тоже та же. Другая, но та же. Из города приехала, да?
Я кивнула.
– Думаешь, здесь романтика? Свежий воздух, природа, настоящий мужик рядом?
Я не ответила.
– Я тоже так думала, – продолжала Яна. – Давным-давно. Встречались мы с Тихоном, ты знала? Ещё до Катерины. Я была первая.
Я не знала. Тихон не говорил.
– Два года встречались. Потом я уехала. В город. Учиться, работать. Жить.
– И что? – спросила я.
– И ничего. Я уехала – он остался. Я строила карьеру – он строил теплицы. Я выходила замуж, разводилась, снова выходила – он ждал.
– Я не ждал, – сказал Тихон.
– Ждал, – возразила Яна. – Просто не признаёшься. Ты всегда был упрямый.
Она отпила чаю. Поставила чашку.
– А потом он женился на Катерине. Я думала – ну, значит, всё. Забыл. Но она ушла. И он снова один.
Она посмотрела на меня.
– А теперь ты.
– Да, – сказала я. – Теперь я.
– И как тебе? Нравится? Теплицы, грядки, молчание?
Я хотела сказать что-то резкое. Но вместо этого ответила честно:
– Нравится.
Яна удивилась. Видимо, ожидала другого.
– Серьёзно?
– Серьёзно.
Она помолчала. Потом улыбнулась – уже не холодно, а как-то криво.
– Ну-ну. Посмотрим, надолго ли хватит.
Она встала.
– Спасибо за чай. Пойду. Дела.
Тихон тоже встал.
– Я провожу.
Они вышли вместе. Я осталась на кухне.
Через окно видела, как они стоят у машины. Яна что-то говорила, Тихон слушал. Потом она положила руку ему на плечо. Он не отстранился.
Что-то сжалось в груди. Что-то, чему я не хотела давать название.
***
Яна уехала через пятнадцать минут. Тихон вернулся на кухню. Сел за стол, молчал.
Я тоже молчала. Не знала, что сказать. Не знала, имею ли право спрашивать.
– Яна – моя бывшая, – сказал он наконец. – Ещё до Катерины.
– Она сказала.
– Мы расстались давно. Она уехала. Я остался.
– Она сказала, что ты ждал.
Он покачал головой.
– Не ждал. Просто жил.
Я кивнула. Не поверила, но кивнула.
– Зачем она приезжала?
– Не знаю. Посмотреть, наверное. Она всегда любила контролировать.
– Контролировать что?
– Всё. Всех. Меня.
Он встал, подошёл к окну. Смотрел во двор, на то место, где стояла её машина.
– Она сказала мне кое-что. Когда мы вышли.
Я замерла.
– Что?
– Сказала, что ты для меня никто. Просто замена. Кукла, чтобы не быть одному.
Слова ударили больнее, чем я ожидала. Я знала, что это правда – технически. Фиктивный брак, договор на салфетке, год и разойдёмся. Но слышать это от кого-то другого…
– Она права? – спросила я.
Он обернулся. Посмотрел на меня – долго, как тогда, в первый день.
– Нет, – сказал он. – Не права.
И вышел.
Я осталась одна. Сидела на кухне, смотрела на пустую чашку.
«Ты для него никто. Просто замена».
Слова Яны крутились в голове, как заевшая пластинка. Я пыталась их выкинуть, но не могла.
А ещё я помнила его «нет». Короткое, тихое. Но твёрдое.
Он сказал «не права». Что это значило? Что я для него – не «никто»? Что я – что-то большее?
Или просто не хотел признавать, что Яна угадала?
Я не знала. И это было хуже всего.
***
Декабрь выдался холодным. Снег выпал рано, засыпал двор и теплицы. Тихон каждый день чистил дорожки, топил печь, проверял отопление в теплицах.
Мы почти не разговаривали о Яне. Как будто её визита не было. Но что-то изменилось – снова. Между нами появилось напряжение. Не плохое, не злое. Просто – напряжение. Как перед грозой.
Я продолжала рисовать. Теперь уже не пряталась – просто рисовала, когда он не видел. Его руки. Его спину. Его профиль в свете лампы.
Карандаш совсем сточился. Огрызок в два сантиметра, еле держу. Нужно было купить новые, но я всё откладывала. Как будто это был последний кусочек моей московской жизни, и выбросить его – значило признать, что я осталась здесь насовсем.
В январе мне исполнилось тридцать два.
Я никому не говорила. Даже Свете. Не хотела праздновать, не хотела подарков. Просто ещё один день.
Но утром на кухне меня ждал торт. Маленький, кривой, явно самодельный. Шоколадный крем размазан неровно, но старательно.
Рядом – записка. Его почерком, корявым, буквы вправо.
«С днём рождения».
Я стояла и смотрела на торт. На записку. На его следы в муке на столе – не убрал до конца.
Он испёк мне торт. Сам. Не купил – испёк.
Я не знала, что делать с тем, что чувствовала. Тепло в груди, ком в горле, слёзы на глазах. Всё сразу.
Он вошёл, когда я вытирала глаза.
– Что-то не так? – спросил он. Испуганно.
– Всё так, – сказала я. – Всё так. Спасибо.
Он кивнул. Ушёл.
Я съела кусок торта на завтрак. Он был вкусный. Не идеальный, но вкусный.
И я поняла, что мне не хочется уезжать.
***
В феврале Яна позвонила снова.
Я не взяла трубку. Потом ещё раз – не взяла. На третий раз она прислала сообщение.
«Нам нужно поговорить. Без Тихона. Это важно».
Я не ответила. Но она приехала сама.
Снова белая иномарка во дворе. Снова дорогое пальто, идеальный макияж. Только на этот раз она выглядела иначе. Не самоуверенной – усталой.
– Можем поговорить? – спросила она.
– О чём?
– О Тихоне. О тебе. О нас.
– Нет никакого «нас», – сказала я.
– Есть. К сожалению.
Мы стояли во дворе. Тихон был в теплицах, не слышал.
– Я приехала извиниться, – сказала Яна.
Я молчала.
– За то, что сказала в декабре. Про «никто». Про «замену». Это было… жестоко.
– Да, – согласилась я. – Было.
– Я знаю. – Она помолчала. – Я завидовала.
– Чему?
– Тебе. Тому, что ты здесь. С ним.
Я не понимала.
– Ты же сама ушла. Давно.
– Ушла. И жалею каждый день.
Она смотрела на теплицы. На дом. На снег во дворе.
– Думала, что в городе будет лучше. Карьера, деньги, свобода. А оказалось – пустота. Два брака, оба развалились. Работа, которая не радует. Квартира, в которой не хочется жить.
– И поэтому ты приехала? Вернуть его?
Она усмехнулась.
– Может быть. Не знаю. Наверное, хотела посмотреть, что потеряла.
– И что увидела?
– Увидела тебя. И то, как он на тебя смотрит.
Опять эти слова. «Как он смотрит».
– И что? – спросила я.
– И поняла, что опоздала. Давно. Может, навсегда.
Она повернулась к машине.
– Береги его, – сказала она через плечо. – Он стоит того.
Села в машину и уехала.
Я стояла во дворе и смотрела ей вслед. Снег падал на плечи, на волосы. Холодно, но я не замечала.
«Ты для него никто».
«Береги его».
Слова Яны – обе версии – крутились в голове. Что из этого правда? Что она имела в виду? Почему вообще приехала?
Я не знала.
Но когда Тихон вышел из теплицы и спросил «кто приезжал?», я сказала:
– Никто важный.
И поняла, что вру. И себе, и ему.
***
Яна уехала. Но её слова остались – как осколок под кожей.
«Ты для него никто, просто замена».
«Он стоит того».
Я смотрела на дверь его комнаты и не знала, что хуже: если Яна была права в первый раз, или если права во второй.
За окном падал снег. До конца договора оставалось всего ничего.
И я понятия не имела, что буду делать, когда они закончатся.
***
✍️ Подписывайтесь, чтобы узнать финал истории.
❄️ Ссылка на 3 главу - https://dzen.ru/a/aXOLmLHdGxKVzYZe
Ссылка на 1 главу - https://dzen.ru/a/aXLDpJgFo26eUuKW