Дни в избе Хранителя тянулись медленно, как густая смола по сосновой коре. Снаружи бесновалась вьюга, наметая сугробы до самых окон, а внутри время словно застыло.
Яромила поправлялась, но это выздоровление было для неё горше болезни. Отвары Будимира выгоняли жар, рана затягивалась, превращаясь в уродливый, стянутый рубец, но сила в руку не возвращалась. Пальцы правой руки слушались плохо, оставаясь неловкими и слабыми.
— Проклятье! — Яромила с размаху ударила костяным ножом по столу.
Лезвие, выточенное из берцовой кости оленя, скользнуло по тушке зайца, которую она пыталась разделать, и лишь поцарапало мясо, не разрезав жил.
— Тупая кость! Как можно этим работать?! — она отшвырнула нож, тот отскочил и упал на пол с глухим стуком.
Будимир, плетущий какую-то сеть у печи, поднял голову.
— Этот нож такой же острый, как из железа, — спокойно сказал он. — А тебе нужно научиться терпению. Не режь с наскока. Попробуй мягче, как пилой.
— Я не хочу пилить! — огрызнулась Яромила, баюкая ноющую руку. — Я хочу, чтобы рука была сильной. Я чувствую себя беспомощной калекой, Будимир!
Хранитель встал, подошёл к ней, двигаясь с тяжёлой грацией медведя, поднял костяной нож, вытер его и положил перед ней.
— Ты жива. Это главное.
— Для кого главное? Что, мне теперь кашеварить, как старухе? — зло бросила она. — Охотница без руки — не охотница. А другого занятия мне не надо. Лучше бы волки меня задрали.
Будимир вдруг схватил её за здоровую руку, обжёг кожу горячими пальцами.
— Не призывай смерть, — понизил он голос. — Она здесь ближе, чем ты думаешь. И она слушает.
Яромила осеклась, опустила глаза и присела на лавку. Будимир вернулся к своему занятию. Некоторое время они молчали, а потом охотница решилась спросить:
— Расскажи мне, почему ты живёшь один? Ты ведь не стар совсем. Умел, силён. В деревне любая девка за такого пошла бы.
Будимир взглянул на неё, и в отблесках пламени его глаза показались совсем чёрными, бездонными.
— Я не один, — тихо ответил он. — Со мной лес. Со мной память.
— Памятью сыт не будешь, и постель она не согреет, — фыркнула Яромила, чувствуя, как краска приливает к щекам от её собственной смелости.
Уголок рта Будимира дрогнул в едва заметной улыбке.
— Ты пока не поняла, Яромила. Здесь, у Курганов, жизнь течёт иначе. Люди приходят и уходят, а мой долг вечен.
Он тяжело поднялся и вышел в сени, хлопнув дверью. Яромила осталась сидеть, кусая губы. Странный он был, Будимир. Но её влекло к Хранителю, рядом с ним на неё накатывали неведомые ранее чувства.
Странным, по обычным меркам, был не только сам Хранитель, но и его дом.
Например, еда. В кладовой всегда было вдоволь мяса, солёной рыбы, мёда и хлеба. Но Яромила ни разу не видела, чтобы Будимир ходил на охоту или пёк хлеб. Припасы просто были, словно появлялись сами собой за ночь.
Были и правила, а кроме них — и запреты. Строгие, непреложные.
— За порог после заката — ни шагу, — строго сказал он ей в первый же вечер. — Даже если услышишь, что тебя зовут. Даже если услышишь голос матери или отца. Двери я запираю на засов, и открыть их дозволяется только мне.
А ещё был ларь.
Он стоял в дальнем, самом тёмном углу избы. Огромный, почерневший от времени сундук, перехваченный деревянными обручами. По бокам его змеились вырезанные руны — угловатые, злые знаки, от которых у Яромилы рябило в глазах. Казалось, в неверном свете лучины они шевелятся, переползая с места на место.
На крышке ларя не было обычной дужки. Вместо неё скалилась резная морда неведомого зверя — то ли волка, то ли медведя с разверстой пастью. Замка тоже не было.
Будимир к ларю не подходил. Он обходил тот угол стороной, словно там была яма. Но иногда, просыпаясь ночью, Яромила видела, как он сидит на лавке напротив сундука и смотрит на него. Смотрит часами, не шевелясь, как страж у темницы.
На пятый день, когда Будимир отправился по своим делам, Яромиле захотелось привести себя в порядок как следует. Зеркал в доме не было — Будимир сказал, что это «двери для чужих глаз».
Она налила воды в широкое глиняное блюдо и поставила на лавку у окна, где серый зимний свет был поярче.
Вода успокоилась, превратившись в тёмное зеркало. Яромила наклонилась, расплетая косу. Отражение смотрело на неё — бледное, с запавшими глазами. Она чуть выше, чем следовало, подняла правую руку, чтобы поправить прядь, но плечо отозвалось резкой болью, и рука бессильно упала.
В отражении Яромила увидела, как её лицо исказилось от жалости к самой себе.
И вдруг вода потемнела. Поверх отражения девушки проступило другое.
За её левым плечом стояла женщина. Высокая, в богатом, расшитом золотом плаще, Ярослава таких и не видала никогда. Лица было не разглядеть под капюшоном, но Яромила хорошо рассмотрела руку, которая легла ей на больное плечо.
Это была не рука, а будто произведение искусного мастера. Бледная, сияющая кожа, длинные изящные пальцы, унизанные перстнями.
Яромила ощутиле странное, покалывающее тепло, проникающее в самую глубину раны. И боль начала утихать.
— Бедная птичка с перебитым крылом... — голос прозвучал не в ушах, а прямо в голове, словно кто-то говорил с охотницей её собственными мыслями. — Такая молодая... и уже сломленная. Он говорит, ты не исцелишься. Но он лжёт.
— Кто ты? — прошептала Яромила, боясь пошевелиться. Тепло в плече было таким приятным, таким сладким.
— Я та, кто может вернуть тебе силу, — шелестел голос. — Взгляни...
В воде отражение изменилось. Яромила увидела себя — но здоровую. Она стояла с луком в руках, тетива была натянута до уха, мышцы играли силой, а в глазах горел торжествующий огонь победительницы.
— Всего капля, — шептал голос. — Мне нужна всего капля твоей крови...
— Яромила!
Голос Хранителя заставил её вздрогнуть. Она резко обернулась, опрокидывая блюдо. Вода выплеснулась на пол, наваждение исчезло. Боль в плече вернулась с новой силой, вгрызаясь в плоть.
Будимир стоял в дверях, бледный, с перекошенным лицом.
— Что ты делала?! — он подскочил к ней, схватил за плечи, тряхнул.
— Там... в воде... — Яромила дрожала. — Женщина... Она лечила меня. Будимир, мне не было больно!
Лицо Хранителя окаменело. Он отпустил её, шагнул к луже на полу и с остервенением растёр её сапогом.
— Тени Курганов, — прорычал он. — Я же говорил! Не смотри! Они чувствуют твою слабость. Они играют на твоей боли.
— Это не игра! — выкрикнула Яромила, и слёзы обиды брызнули из глаз. — Она хотела помочь! А ты... ты только и делаешь, что твердишь «смирись»! Ты хочешь, чтобы я осталась калекой? Чтобы я зависела от других? Может, от тебя?
Будимир замер. Он медленно повернулся к ней. В его тёмных глазах плескалась такая тоска и одиночество, что Яромила прикусила язык.
— Я хочу, чтобы ты осталась живой, — тихо сказал он. — А та, что приходила... не лечит и ничего не даёт. Она только забирает. Да, сначала боль. Но потом память... и душу.
Он неловко обнял её. Яромила хотела оттолкнуть его, ударить, но вместо этого уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах дыма, хвои и мужского пота. Ей было страшно. И ей было стыдно за свою слабость.
— Я скоро отведу тебя домой, — прошептал он ей в макушку. — Как только метель утихнет. Тебе здесь не место.
В ту ночь буря за окном разыгралась не на шутку. Дом скрипел, словно живое существо. Но Яромила думала не об этом. Она всё вспоминала своё видение. И больше всего ей хотелось снова почувствовать то сладкое тепло в плече. Ей нужно остаться тут, в доме Хранителя. Что же делать?
Яромила тихонько поднялась с лавки, подошла к спящему Будимиру и скользнула к нему под шкуры...
Их близость была яростной, почти грубой, словно борьба. Охотница уснула на плече Будимира, а к нему сон не шёл. Хранитель лежал, глядя в темноту, туда, где стоял сундук.
Оттуда доносился едва слышный звук — словно кто-то очень тихо, и очень настойчиво, скрёбся когтями по дереву изнутри.
Скрёб-скрёб... Скрёб-скрёб...
Будимир крепче прижал к себе спящую девушку, и по щеке сурового Хранителя скатилась одинокая слеза. Этот звук преследовал его по ночам много лет, но никогда ещё он не звучал так требовательно...