Лес не прощал ошибок, но Яромила ошибок не совершала. Она ступала по мху мягко, словно рысь, и даже сухая хвоя под её сапогами из отлично выделанной кожи не смела хрустнуть.
Осень в этом году затянулась. Снега ещё не было, но земля уже промёрзла, став твёрдой и звонкой, как железо. Воздух пах прелой листвой и близкой зимой. Яромила остановилась, прислушиваясь. Тишина. Не та добрая тишина, когда лес спит, а настороженная, звенящая, какая бывает перед ураганом.
Впереди, меж чёрных стволов вековых елей, мелькнул белый бок.
Сердце охотницы дрогнуло. Белый олень. О нём старики в деревне шептались у огня, пугая детей: мол, зверь этот не от мира сего, пастух душ, что водит путников в Навь. Но Яромила в сказки не верила. Она верила в свой тисовый лук, в калёные стрелы и в то, что шкура белого зверя принесёт ей славу, какой не было ни у кого в их роду.
— От меня не уйдёшь, — одними губами шепнула она.
Олень стоял на краю оврага, гордо вскинув ветвистые рога. Он смотрел прямо на неё. Не со страхом — с вызовом. Яромила медленно натянула тетиву, пальцы привычно легли на оперение. Вдох. Выдох.
Щелчок тетивы разорвал тишину, стрела, свистнув, ушла точно в цель.
Но зверь не упал. В тот миг, когда железо должно было пронзить плоть, олень рассыпался клубами молочного тумана, и стрела, прошив пустоту, с глухим стуком вонзилась в ствол дерева.
Яромила опустила лук, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
— Морок... — выдохнула она.
И тут лес изменился.
Небо, ещё минуту назад серое и спокойное, вдруг налилось свинцовой тяжестью. Ветер, налетевший из оврага, взвыл голодным зверем, срывая с веток последние листья. Тени вокруг стволов сгустились, потекли, принимая тревожные очертания.
Сначала загорелись глаза. Жёлтые, как болотные огни, они вспыхивали то здесь, то там. Затем проступили силуэты. Волки. Но не те серые разбойники, на которых Яромила без страха ходила с рогатиной. Эти были огромны, и сквозь их всклокоченные, дымчатые бока просвечивали стволы деревьев.
Волки-мороки. Стражи границ.
Яромила попятилась, выхватывая из колчана новую стрелу. Рука, никогда не знавшая дрожи, предательски дёрнулась.
Первый зверь прыгнул без разбега. Яромила выстрелила навскидку. Стрела прошла сквозь голову чудовища, не причинив вреда, и волк сбил её с ног.
Удар был страшным, вышибая дыхание из груди. Яромила почувствовала, как ледяные клыки рвут её плечо. Боли не было — только жгучий, парализующий холод, который мгновенно разлился по жилам.
Охотница закричала, пытаясь достать нож, но пальцы онемели, рука не слушалась. А над ней уже склонилась вторая пасть, источающая запах сырой земли. «Вот и всё, — мелькнула отстраненная мысль. — Глупая, гордая дура».
Вдруг земля содрогнулась. Густой, низкий звук, похожий на удар грома, заставил призрачных волков отпрянуть.
— Прочь! — прозвучало так, будто ломалось дерево. — Пошли прочь, падаль!
Сквозь пелену угасающего сознания Яромила увидела фигуру. Из чащи шагнул человек. Был он высок, плечи укрывала шкура медведя, а в руке он сжимал посох — корявый, узловатый, увенчанный черепом ворона.
Человек с размаху ударил посохом о мёрзлую землю. От места удара волной разошлась рябь, и там, где она касалась волков, призраки рассыпались серым пеплом, воя от боли. Оставшиеся твари, поджав хвосты, растворились в сумерках.
Человек подошел к Яромиле. Она попыталась приподняться, но силы оставили её. Последнее, что она запомнила — это его глаза. Тёмные, глубокие, как лесные омуты, и бесконечно усталые.
Очнулась охотница от тепла и запаха трав — горькой полыни, чабреца и чего-то сладковатого, дурманящего.
Яромила открыла глаза. Над ней нависал потолок из закопчённых, массивных брёвен. Она лежала на лавке, укрытая тяжёлыми шкурами. Плечо саднило, но могильный холод ушёл, сменившись пульсирующим жаром заживления. Девушка повернула голову.
Это была изба, но не такая, как в их деревне. Стены сложены из чёрного, словно окаменевшего дерева. Оконца крохотные, затянутые мутными бычьими пузырями, сквозь которые едва пробивался серый дневной свет. Вдоль стен висели пучки сушёных трав, корений и черепа мелких зверей.
У очага, сложенного из дикого камня, сидел её спаситель. Он подкидывал в огонь поленья, и пламя плясало на его лице, выхватывая из полумрака резкие скулы, прямой нос и густую, тёмную бороду.
Яромила попыталась сесть и застонала от боли в правом плече. Мужчина тут же обернулся.
— Лежи, — сказал он. Голос его был спокойным, глухим. — Яд морока вышел, но кровь ещё слаба.
— Кто ты? — голос Яромилы прозвучал хрипло. — Ты колдун?
Мужчина усмехнулся, но глаза его остались холодными.
— Колдуны живут в сказках, дева. А я живу здесь. Зовут меня Будимир.
— Я Яромила, дочь старосты...
— Я знаю, кто ты, — перебил он, вставая. Он был огромен, под стать этой мрачной избе. — Ты та, кто нарушила границу. Зачем ты пошла к Курганам? Разве в деревне не учат держаться подальше от Древних холмов?
Яромила вспыхнула. Даже раненая, она не привыкла, чтобы её отчитывали.
— Я охотница! Я не боюсь леса!
— Была охотницей... — Будимир подошёл ближе. — Будь это рана, оставленная обычным зверем, было бы иначе. А рана от зубов морока... Ты сможешь двигать рукой, но лук натянуть... вряд ли.
Слова эти легли на грудь тяжёлым камнем. Яромила замерла.
— Ты лжешь...
— Зачем мне это? — покачал головой мужчина. — Теперь тебе придётся учиться жить по-новому, дева. Без лука и без гордыни.
Он протянул ей глиняную кружку с горячим отваром:
— Пей. Это поможет унять боль.
Яромиле кое-как удалось сесть. Она взяла кружку и жадно отпила. Напиток был горьким, но мысли сразу прояснились.
Оглядевшись внимательнее, она заметила странность, от которой стало не по себе: в доме не было ни кусочка металла. Вся утварь — деревянная, глиняная или костяная. Двери висели на кожаных петлях. А в дальнем углу, в густой тени, стояло что-то массивное, накрытое шкурой. От того угла тянуло холодом, и Яромиле показалось, что тени там гуще, чем во всей остальной избе.
— Где моё оружие? — прошептала она: лука, колчана и ножен нигде не было видно. Паника, острая и горячая, толкнула её в грудь. Она безоружна и в полной власти чужого человека.
— Закопал я твоё железо, — спокойно ответил Будимир. — Железо звенит войной и смертью. Те, кто спят под холмами, не любят его звона.
— Ты... Хранитель? — догадалась она.
В деревне говорили о таких людях полушёпотом. Изгои, живущие на границе миров, стерегущие покой мёртвых правителей древности. Говорили, что они знаются с нечистью и сами наполовину мертвецы.
Будимир не ответил. Он отошёл к окну и потёр переносицу, словно у него болела голова.
— Буря усиливается, — сказал он, глядя в мутный пузырь окна. — Ты не сможешь уйти сегодня. И завтра тоже. Тропы занесло, и я всё ещё чую мороков.
Яромила только сейчас обратила внимание на то, как снаружи беснуется ветер, стучит в стены первым снегом. Ей стало страшно, но, глядя на широкую спину Будимира, она ощутила и нечто другое — странное, тягучее любопытство.
— Ты останешься здесь, Яромила, — обернулся Хранитель. — Пока не встанешь на ноги. Но запомни: в этом доме ты гостья, а не хозяйка. Не ищи своё железо. Не касайся того, что заперто. И... не смотри в темноту слишком долго.