Глава первая
Конец ноября .За околицей деревни Окунёво, у подножия синих уральских хребтов, озеро Светлое уже сковал первый, ненадёжный лёд. Он был тонок и хрупок, как оконное стекло, и под шапкой сырого, мокрого снега таилась смертельная холодная вода. Небо, низкое и свинцовое, нависало над спящей землёй.
Михаил, или просто Мишка, как звали его все в деревне, возвращался с дальнего покоса, где проверял скирды. Шёл он не торопясь, вдоль кромки озера, вязкими сапогами утаптывая хрупкий иней. Воздух был тих, морозен и звонок, пахло промёрзшей хвоей и прелой озерной осокой. Он уже видел вдали дымок из печной трубы своего дома, мысленно ощущал его тепло, как вдруг…
Тишину разрезал приглушённый, оборванный крик. Неясный, будто пришедший из-под толщи льда. Михаил остановился, замер, вслушиваясь. Сердце ёкнуло тревогой. «Кто ж такой нашёлся? — промелькнула мысль. — Все знают, крепких морозов ещё не было, лёд злой, ненадёжный…»
— Помогите!
Крик повторился, уже отчаянней, и Михаил увидел — метрах в тридцати от берега, в районе старой коряги, темнела проломленная полынья и в ней билась чья-то фигура.
Без раздумий он бросился бежать к прибрежным ивам. Глаза лихорадочно выискивали хоть что-то — жердь, длинную ветвь. Нашёл — сухую, крепкую, в руку толщиной, вывороченную прошлым паводком. Схватив её, он пополз на животе, раскинув руки и ноги, чтобы распределить вес. Лёд под ним жалобно поскрипывал, стрелял трещинами. Холодная сырость тут же просочилась через телогрейку.
— Держись! — крикнул он, когда конец жерди коснулся воды в полутора метрах от барахтающегося человека. — Хватайся!
Из воды вынырнуло бледное, перекошенное ужасом лицо. Девушка. Незнакомая. Мокрые пряди волос лепились к щекам. Она судорожно уцепилась за сук. Её пальцы, белые от холода, сжались с последней силой.
— Тяни! — прошептала она, и в её глазах, синих, как озерная глубь, стоял ледяной ужас.
Михаил упёрся сапогами, начал отползать назад, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как натягивается каждая жила, как ноет спина под невыносимой тяжестью. Он тянул, стиснув зубы, а девушка, скользя, выбиралась на лёд. И вдруг — страшный хруст под ней. Она вскрикнула, выпустила палку и снова исчезла в чёрной воде.
— Нет! — рванулся Михаил вперёд, лёд застонал. — Хватайся! Сильнее! Иначе утонешь!
Сердце колотилось где-то в горле, отливая в виски тяжёлыми ударами. Он сунул жердь снова в полынью. Казалось, прошла вечность, прежде чем он снова почувствовал жадную хватку. На этот раз он полз, не дыша, движимый одним звериным желанием — вытащить, спасти. И вытащил. Когда она, обливаясь ледяной водой, выползла на крепкий лёд у самого берега, он сам едва мог пошевелить руками от напряжения.
Девушка сидела на снегу, вся трясясь мелкой, неудержимой дрожью. Пальто, платье — всё мгновенно покрывалось жёсткой, хрустящей коркой льда. Губы посинели, зубы выбивали дробную чечётку.
Михаил, отдышавшись, поднялся на ноги. Первый испуг сменился яростью — яростью живого перед лицом глупой, ненужной смерти.
— Ты что, с ума сошла?! — голос его звучал грубо, но в нём дрожали сдавленные слёзы облегчения. — На какой лёд полезла? Ведь под лёд уйти — раз плюнуть! Откуда ты взялась-то? А если б меня не было? Ты чья будешь?
Девушка подняла на него взгляд. И сквозь синеву, сквозь дрожь, в её глазах что-то вспыхнуло — не то обида, не то стыд.
— Я… к бабушке, — выговорила она с трудом, каждое слово давалось ценой усилия. — К Катерине Петровне… Савельевой приехала. Со станции… Думала, путь срежу… через озеро… — Она замолчала, снова скованная судорогой холода.
Михаил ахнул. Баба Катя, старая фельдшерица, жившая на другом конце деревни. Значит, городская. Всё ясно.
— Вы, городские, вечно такие, — пробурчал он, уже без злобы, сокрушённо качая головой. — Вам законы природы не писаны. Ну да ладно. Сидеть тут нельзя, совсем в ледышку превратишься. Пойдём. У меня трактор на просёлочной, к ферме дорога идёт. Довезу.
Он снял свою заношенную, но тёплую телогрейку и, несмотря на её слабые протесты, грубо накинул на её ледяные плечи. Потом поднял девушку — она была удивительно лёгкой, повёл к утоптанной тропинке, ведущей на просёлок.
Трактор «Беларусь», старый, видавший виды, дымил у дороги, грея мотор. Михаил усадил её в кабину, на сиденье, застланное мешковиной. От резкого тепла она задрожала ещё сильнее.
— Как звать-то тебя? — спросил он, включая передачу. Трактор дёрнулся и пополз по ухабистой дороге, к расстилающейся внизу, среди заиндевевших крыш и дымков, деревне.
— Таня, — прошептала она, прижимаясь к тёплой стенке мотора.
— Ну, Таня, — сказал Михаил, глядя на дорогу, а краем глаза — на её профиль, на ресницы, на которых таял иней. — Держись теперь. Всё, самое страшное позади.
Трактор, урча и позванивая железом, полз по просёлочной дороге, то и дело ныряя в рытвины, залитые мутным льдом. От каждого толчка Таня вздрагивала, прижимаясь к тёплому кожуху мотора. Лёд на её одежде начал таять, облепившая платье корка размякла, и холодная влага жгучими струйками стекала по коже. Но внутри кабины пахло соляркой, махоркой и старой овчиной .
— Держись за рычаг, не ушибись, — бросил он, не глядя, уставившись на дорогу, убегающую из-под колёс. Его собственные руки, голые, в рабочих рукавицах, уверенно крутили баранку. — Бабу Катю сразу найдём. Она на околице, в доме с синими ставенками.
Таня лишь кивнула, не в силах выговорить ни слова. Она смотрела в запотевшее стекло, за которым мелькали бледные, зимние пейзажи: бескрайние заснеженные поля, окаймлённые тёмной щетиной леса, редкие, припорошенные инеем избёнки. Всё было незнакомо, величественно и безлюдно. И страшно. Страшнее, чем та чёрная вода подо льдом. Теперь её охватывал страх иного рода — перед этой суровой, молчаливой землёй, перед незнанием, перед холодным приёмом чужой бабушки, о которой она помнила лишь по старым, пожелтевшим фотографиям.
— Спасибо вам, — наконец выдохнула она, и голос её был тих, как шелест мокрого полотна.
— Михаил, — отозвался он. — Мишка зови. Все так зовут..
Он нахмурился, словно вспомнив что-то. — А тебе-то зачем сюда, в нашу глушь, в такую рань? Учёба ещё, наверное, не кончилась. И ноябрь на дворе, не время в гости ездить.
Таня опустила глаза, рассматривая свои побелевшие пальцы, на которых проступили красные прожилки.
— Мама… мама уехала в длительную командировку. Геологическая экспедиция. А папа… — она замолчала, сглотнув комок в горле, не от холода, а от чего-то иного. — Папа у нас новый появился. Им со мной… неловко. Мама сказала, поживи у бабушки, пока. До весны.
-А школу я закончила год назад,но поступить не получилось..Хотела на мед сестру выучиться..
Михаил молчал, лишь сильнее сжал руль. Городские дела были ему непонятны и чужды. «Новый папа». Какие-то странные, корявые слова. Он вырос здесь, где у каждого свое, неизменное место: дети, родители, деды — все связаны одной землёй, одной кровью, как корни старой сосны. Его отец погиб под Сталинградом, мать одна подняла его и сестру. И «новых» здесь не бывало. Была память. Была верность.
— Ничего, — сказал он наконец, сурово и просто. — У бабы Кати не пропадёшь. Она душа человек. И работа в деревне всегда найдётся, тоска не съест.
Они подъезжали к Окунёво. Деревня, засыпанная первым снегом, лежала в ложбине между холмами, как игрушечная. Дым из труб стоял столбами в безветренном воздухе, пахло дровами — берёзовыми и сосновыми. Навстречу трактору, позванивая бидоном, брела женщина в больших валенках и платке, густо накрывшем лицо.
— О, Миш! — крикнула она. — Кого везешь? Не провалил кто?
— Гостья к Катерине Петровне, — кратко ответил Михаил. — Со льдом вытащил.
Женщина ахнула, перекрестилась широким, привычным жестом.
— Спаси, Господи! Баба-то Катя на почте, пенсию получает. Дом заперт.
Михаил крякнул. Дело осложнялось.
— Вези к себе, обогрей пока, — посоветовала женщина, уже с любопытством разглядывая сквозь стекло бледное лицо Тани. — Мокрую-то с мороза в холодный дом не пущать. Замёрзнет окончательно.
Не говоря ни слова, Михаил развернул трактор на узкой улице и направил его к своему дому, стоявшему на пригорке, чуть в стороне от центра. Дом был не новый, бревенчатый, но крепкий, с резными наличниками, поблёкшими от времени. Во дворе аккуратно стояли поленницы дров, виднелся сарай и банька.
Остановив трактор, он выскочил, обошёл кабину и открыл дверцу.
— Выходи.
Он исчез в сенях и через мгновение вернулся с охапкой простой, но чистой одежды: тёплый клетчатый халат, огромные шерстяные носки, стёганые ватные штаны.
— Это материно, — сказал он, слегка смущённо. — Она у сестры в районе гостит. В баньке переоденется,отогреешься, мокрое снимешь. Пойдём.
Он повёл её к маленькому бревенчатому строению. Из трубы баньки уже валил густой, душистый дым .В предбаннике пахло берёзовыми вениками, дымом и теплом.
— Раздевайся тут. Положишь всё на лавку. Я пока дров подброшу, нагрею хорошенько.
Когда дверь в парилку захлопнулась, и Таня осталась одна в облаке густого, обжигающего пара, её наконец отпустил ледяной спазм. Слёзы, которых не было от ужаса в воде, сами хлынули из глаз, смешиваясь с каплями воды на лице. Она плакала тихо, от стыда, от слабости, от непонятной жалости к самой себе и от неожиданной, грубой, но такой надёжной заботы этого угрюмого парня с рабочими руками и строгими глазами.
А Михаил, подбрасывая в жадную топку охапку ароматных берёзовых поленьев, слушал тишину, нарушаемую лишь треском огня и далёким воем ветра в трубе. Он думал о синих, испуганных глазах, о тонкой шее, обтянутой мокрым воротником, о том, как беззащитно и нелепо она выглядела, сидя на снегу. И в его суровом, привыкшем к тяжёлому труду и простым истинам сердце, что-то ёкнуло — тревожно и непонятно. Будто лёд на озере, не выдержав тяжести, треснул не только под ней, но и под ним самим, открыв какую-то тёмную, незнакомую глубину.
Продолжение следует ...