Серая, пушистая полоса пыли на плинтусе, которую Инна не замечала неделями, сегодня вдруг бросилась в глаза так резко, будто её подсветили прожектором.
Она сжала тряпку до побелевших костяшек, ощущая не желание навести уют, а глухую злость. Это чувство за пять лет брака стало её второй кожей.
Теперь, глядя на этот несчастный плинтус, она видела не просто грязь. Она видела идеальную композицию для очередного кадра в тот самый «семейный архив», который свекровь собирала тайком. Как досье на преступника.
— Опять трёшь? — Виктория Олеговна возникла в дверях кухни бесшумно.
В одной руке она держала надкушенное печенье, в другой — телефон. Камера хищно смотрела в сторону переполненной раковины.
— А Светочка, между прочим, уже второго родила и на курсы записалась. Всё успевает.
Инна замерла. Тяжелая от грязной воды тряпка в её руках дрогнула, капнув мутными каплями на только что вымытый пол, на котором уже образовалась маленькая мутная лужица.
— У Светочки няня и помощница по хозяйству, — глухо отозвалась Инна, не оборачиваясь. Спиной она чувствовала, как свекровь выбирает ракурс.
— Ой, ну какие там помощницы, — фыркнула свекровь. — Просто человек умеет организовать быт. А у тебя вечно… творческий беспорядок. Я вот тёте Любе послала прошлый раз фото твоей кухни, так она подумала, что у нас ремонт. Смеялись с ней…
Щелчок камеры прозвучал в тишине громче выстрела.
Инна медленно выпрямилась. Внутри что-то звонко лопнуло — та самая струна терпения, на которой держались их семейные обеды и фальшивые улыбки.
Она посмотрела на тряпку — серую, пахнущую бытовой химией. Годами она пыталась отмыть ею свою репутацию хорошей хозяйки.
— Смеялись, значит? — переспросила она абсолютно спокойным голосом.
— Ну а что такого? Родня же, свои люди, — Виктория Олеговна чуть опустила телефон, почувствовав неладное. — Ты чего встала? Сашка со школы придет, а у тебя суп не разогрет.
Инна подошла к мусорному ведру. Она не стала выжимать тряпку. Она просто разжала пальцы. Ткань с влажным шлепком упала в ведро, прямо поверх картофельных очистков.
— Суп в холодильнике, — сказала Инна, вытирая руки о джинсы, словно стирая с себя этот дом. — А разогреете вы сами, Виктория Олеговна. И сфотографировать не забудьте. Для тёти Любы.
Она прошла мимо опешившей свекрови, взяла ключи от машины и вышла из квартиры.
Скоро юбилей и эти три дня она не рыдала, а собирала улики. Синхронизация на семейном облаке, к которому её когда-то привязали «для удобства», работала в обе стороны. Она копировала фотографии, сверяла даты в своём календаре и делала скриншоты ядовитых подписей. У неё был план.
Расплата наступила как раз на юбилее той самой тёти Любы.
Виктория Олеговна уже вовсю играла роль страдалицы, жалуясь гостям, как тяжело нынче поддерживать очаг, когда «молодежь совсем рук не прикладывает».
Инна вошла в гостиную, когда подавали горячее. В комнате повисла тишина. Она не стала садиться за стол. Вместо этого спокойно подошла к большому телевизору, на котором обычно показывали красивые пейзажи, и достала телефон.
— Виктория Олеговна, вы жаловались, что я редко делюсь новостями, — голос Инны звучал ровно. — Я решила исправиться. Вы ведь так любите фотографии нашего быта? Давайте посмотрим их вместе. На большом экране.
Пара нажатий — и на телевизоре появились не пейзажи, а переписка из чата «Родня», заботливо сохраненная свекровью в том самом облаке.
Первый кадр: гора немытой посуды.
— Это 12 марта, — прокомментировала Инна, глядя в глаза имениннице. — Я тогда лежала в больнице с младшим сыном, а муж разрывался между работой и нами. Виктория Олеговна пришла «помочь». Помощь заключалась в том, чтобы сфотографировать раковину и уйти.
Второй кадр: разбросанные игрушки на ковре.
— А это день, когда я сдавала годовой отчет. Свекровь сидела с внуками ровно десять минут, пока я была в душе. Фото сделано в ту самую минуту. Подпись видите? «Свинарник».
Виктория Олеговна вскочила, опрокинув бокал с вином. Красное пятно расплылось по белой скатерти.
— Выключи немедленно! Как тебе не стыдно выносить сор из избы?!
— Сор из избы выносили вы, мама. Пять лет подряд.
Инна пролистала еще несколько фото. Теперь, с озвученными датами и фактами, эти кадры говорили не о плохой хозяйке, а о мелкой подлости фотографа. Гости молчали. Муж Инны сидел красный, впервые осознавая масштаб шпионажа в собственном доме.
Инна погасила экран.
— Я забираю детей, и мы едем домой, — сказала она. — А вы, Виктория Олеговна, можете сфотографировать это пятно от вина. Оно отлично дополнит вашу коллекцию. Только подпись будет другой: «Чисто не там, где убирают, а там, где не подкладывают свинью собственной семье».
Вечером Инна сидела на своей кухне. На полу у холодильника валялся одинокий кубик конструктора, но она перешагнула через него, не испытывая привычного укола вины.
Тишина в квартире казалась не пустой, а чистой, отмытой от чужого липкого внимания. Она налила себе чай в красивую кружку — ту самую, которую берегла для гостей, — и просто смотрела в темное окно.
Муж принёс ей сверху плед. Молча сел рядом.
— Прости, — сказал он, глядя в ту же темноту. — Я был слепым идиотом.
— Да, был, — кивнула Инна. Наутро он первый делом отключил все общие облака от аккаунта матери.
Виктория Олеговна звонила через неделю. Не с извинениями, а с упрёком: «Ты меня перед всей родней опозорила!».
Инна вежливо ответила: «Вы сделали это сами. Своими же снимками». И положила трубку. Теперь встречи — только на нейтральной территории. И строго по графику.
Никто больше не дышал в затылок, никто не оценивал каждый её шаг через объектив камеры. Беспорядок перестал быть уликой, став просто частью жизни живых людей.
Инна улыбнулась, впервые за пять лет она чувствовала себя не смотрительницей музея, а хозяйкой. Настоящей.