— А паркет-то циклевать надо, Вера Андреевна. И окна деревянные, не пластик — дует поди? — Тамара Ильинична провела пальцем по подоконнику, словно сотрудник санэпидемстанции в поисках бацилл.
Она оценивала мою квартиру не как гостья, а как маклер, прикидывающий, сколько можно выжать с квадратного метра. Мы сидели в гостиной, на столе остывало запеченное мясо, к которому никто так и не притронулся. Разговор о предстоящей свадьбе наших детей, Иры и Павла, сделал крутой вираж и врезался в тему недвижимости.
— Дубовый паркет дышит, Тамара Ильинична. Ему пятьдесят лет, и он еще нас переживет, — спокойно ответила я.
— Переживет-то переживет, да только капитал должен работать! — вступил в игру отец жениха, Борис. Мужчина он был грузный, занимал собой полтора стула и говорил так, будто отдавал приказы на стройке. — Мы тут с Томой план набросали. Стратегический. Вы женщина одинокая, зачем вам трешка в центре? Коммуналка небось кусается?
— Не жалуюсь.
— А будет лучше! — перебил он. — Схема такая: мы продаем нашу двушку в Бирюлево. Вы продаете эту квартиру. Складываем активы в одну корзину и берем коттедж. Два этажа, участок, воздух! Жить будем коммуной, как в старые добрые. Мы с внуками, вы на хозяйстве, молодежь карьеру строит.
Ира, моя умница-дочка, смотрела на будущую свекровь взглядом паломника, увидевшего икону.
— Мам, ну правда! У Паши отец рукастый, баню поставит. Мы с ипотекой не связываемся, сразу на свежий воздух. Будем все вместе, вечерами чай пить на веранде…
Я слушала дочь и чувствовала запах гари. Не от мяса — подгорало моё будущее. Моя квартира, заработанная годами пахоты на двух работах после развода. А их «двушка» на окраине стоила дай бог треть от моей. Они предлагали мне обменять ликвидный актив на билет в подводную лодку, откуда не сбежать.
— Идея масштабная, — я старалась, чтобы голос звучал ровно. — Но быт — штука едкая. Две хозяйки на одной плите — это всегда искра.
— Да я же мирная! — всплеснула руками Тамара Ильинична, но глаза у неё остались холодными, цепкими. — Мы же вас от тоски спасаем, Вера. Что вы тут одна в четырех стенах? А там — семья.
Они давили весь вечер. Мягко, с улыбками, заворачивая свою алчность в фантик заботы. Я для них была не родственницей, а золотой антилопой, которая упрямится и не хочет бить копытом.
Когда за сватами закрылась дверь, Ира начала убирать тарелки.
— Ты их обидела, мам. Сидела как сыч. Они к нам со всей душой, а ты…
— Ира, ты правда не видишь разницу в цене? Моя квартира стоит двадцать миллионов. Их — от силы семь.
— Опять ты за своё! — дочь швырнула полотенце на стол. — У нас любовь, семья, а у тебя калькулятор вместо сердца.
В ту ночь я не спала. Страх потерять дочь боролся со здравым смыслом. Если откажу прямо — стану врагом номер один, «той самой тещей», что разрушила счастье молодых. Соглашусь — останусь ни с чем, в доме, где хозяином будет Борис.
К утру решение созрело. Против лома нет приема, если нет другого лома. Моим ломом стала математика.
В субботу они пришли с магазинным тортом — приторно-сладким, с масляными розочками. Тамара Ильинична уже, кажется, мысленно выбирала шторы в мою спальню.
— Ну что, Вера Андреевна? Риелтор звонил, спрашивал, когда на замеры приходить.
— Приходить не надо, — я положила на стол лист бумаги, исписанный цифрами. — Я всё обдумала. Вы правы, детям нужно жильё. И объединение ресурсов — мысль здравая.
Борис довольно хмыкнул и потянулся за куском торта.
— Вот это разговор деловой женщины!
— Только вот в колхоз я не хочу, — продолжила я, глядя ему прямо в переносицу. — Возраст не тот, чтобы под чужой храп подстраиваться. Поэтому я предлагаю модифицированный вариант. Справедливый.
— Это какой же? — вилка в руке Тамары Ильиничны замерла.
— Смотрите. Я продаю свою квартиру. Покупаю себе хорошую «однушку» в соседнем доме — я уже нашла вариант, окна во двор, тихо. Оставшуюся сумму — это порядка десяти миллионов — я отдаю Ире и Паше.
Ира ахнула, прикрыв рот ладонью. Паша выпрямил спину.
— А мы? — осторожно спросил Борис.
— А вы делаете то же самое, — я улыбнулась так широко, как могла. — Мы же партнеры. Вы продаете свою квартиру. Покупаете себе студию в Подмосковье или скромную «однушку» чуть дальше от метро. Разницу — тоже детям. В итоге у них на руках огромная сумма. Они покупают шикарную трешку или дом, но оформляют на себя. Сами себе хозяева. И мы при жилье, и дети обеспечены. Разве не идеально?
В комнате повисла тишина. Было слышно, как тикают часы на руке Бориса, отсчитывая секунды их замешательства.
— В студию? — переспросила Тамара Ильинична, и голос её дал петуха. — Нас? На старости лет?
— Но я же переезжаю в «однушку», — удивилась я. — Ужимаюсь. Теряю две комнаты ради детей. Мой вклад — десять миллионов. Ваш будет… ну, миллиона два-три наскребете. Но ведь важен не размер, а участие! Вы же сами говорили: «все ради молодых».
Я посмотрела на Пашу. Парень сидел красный, теребил край скатерти.
— Мам, пап… А ведь правда вариант. Своя квартира, никто не указывает… Вера Андреевна вон какой взнос делает.
— Цыц! — рявкнул Борис. Лицо его пошло багровыми пятнами. — Ты что, щенок, отца учить вздумал? Мы хотели родовой дом! Традиции! А она нас по норам рассовать хочет, как крыс!
— Я хочу, чтобы моя дочь была хозяйкой в своем доме, а не гостьей, — жестко отрезала я. — Моя жертва на столе. Десять миллионов. Где ваша? Или ваши традиции работают только за мой счет?
Тамара Ильинична медленно поднялась. Её лицо, еще минуту назад елейное, теперь напоминало застывшую маску.
— Пойдем, Боря. Тут нас не уважают. Тут всё меряют деньгами, а души — нет.
Они ушли быстро, забыв на столе нетронутый торт. Ира сидела на диване, не шелохнувшись. Я видела, как в её голове рушится красивая картинка с чаепитиями на веранде, уступая место сухой арифметике.
Свадьба состоялась, хоть и прошла в атмосфере прохладной вежливости. Молодые взяли ипотеку — я помогла с первым взносом, не продавая квартиру. Живут отдельно, тесновато, зато сами решают, какого цвета клеить обои. А я иногда смотрю на свой дубовый паркет и думаю: дистанция — это лучший консервант для родственных отношений. Чем дальше живешь, тем крепче любишь.