В начале апреля от Нюры из города пришло письмо. Она сообщала, что у сестры больные ноги, и ходить она почти не может, больше лежит или сидит. «Врач, что приходит к нам раз в две недели, — писала она, — говорит, что сердце у Нади крепкое, поэтому прожить сможет долго. Так что в Ольговку я вряд ли теперь вернусь. Ты, Евграф, подыщи покупателя на мой домишко, а то без хозяина он долго не простоит, развалится. Тоскливо мне тут, в городе. Сердце рвётся домой, да только ничего не поделаешь, надо за сестрой приглядывать. Я тут устроилась подъезды мыть. Хоть какая-то копейка нам для жизни. Хорошо тем, что никуда ходить не надо, вышел из квартиры — вот тебе и работа. Пока Надя спит, я пораньше утром встану и всё уберу. Жильцы мною очень довольны, говорят, сроду в подъезде такого порядка не было». Евграф перечитал письмо несколько раз, тяжело вздохнул, откладывая его в сторону. Он понимал Нюру, понимал её тоску по размеренной деревенской жизни. Но что поделаешь, у каждого своя судьба.
Задача продать дом Нюры оказалась непростой. Он поговорил с соседями, может, у тех есть знакомые, кому жильё нужно. Но таковых не оказалось. Тогда сходил к Гладкову, посоветовался, как поступить.
— Был бы дом в Иловке, — ответил председатель, — я бы его в колхоз забрал. Пусть недорого, но купил бы. А так сходи в тамошнее правление, может заинтересуются домишком.
Евграф последовал совету Гладкова и отправился в Ольговку. В правлении колхоза его встретил председатель, молодой ещё мужчина с усталым взглядом, выслушал Евграфа, попыхивая папиросой.
— Ладно, я гляну твой дом. У нас недавно агроном новый приехал, жить негде. А у него семья: жена, дети малые. Ты мне скажи, сколько хозяйка за него хочет.
Евграф назвал цену, немного завышенную, на всякий случай. Председатель усмехнулся.
— Ну, ты, брат, загибаешь. Ладно, приду, посмотрю. Если понравится, то сторгуемся.
Евграф вернулся в Иловку в смешанных чувствах. С одной стороны, появилась надежда, что дом Нюры удастся продать, с другой – запрашиваемая цена, казалось, немного смутила председателя. «Ну ничего, – подумал он, – дело житейское, сторгуемся». Через пару дней Евграфу сообщили из правления, что звонили из Ольговского колхоза, просили приехать. На следующий день с утра он отправился туда.
— Ну что, вези, показывай хоромы, — с весёлой улыбкой заявил председатель. Они сели в сани Евграфа и поехали.
Дом был старенький, но крепкий, с русской печью и небольшим огородиком. Оглядели и двор с надворными постройками, крепко сбитыми, добротными. Председатель не спешил, внимательно изучал каждый уголок. Затем, когда вышли на улицу, проговорил:
— Дом, конечно, старый, — начал он, — но для агронома с семьей вполне подойдет. Цена, которую ты назвал, великовата. Сбрось немного, и я заберу его.
Евграф поторговался для порядка, потом уступил нужную сумму, и они ударили по рукам.
Вернувшись домой, сразу сел писать Нюре письмо, сообщая о продаже дома. Он подробно описал всё: как показывал подворье, как торговался и что завтра поедет в район, чтобы выслать деньги почтовым переводом. В конце письма добавил: «Не переживай, Нюра. Дом твой попал в хорошие руки. Думай о себе и Наде. Ждём тебя в гости». Через некоторое время пришло ответное письмо от Нюры. Она благодарила Евграфа за хлопоты, говорила, что деньги получила, все до копеечки, и что у неё отлегло от сердца. «Теперь хоть спокойна буду, – писала она. – Будто камень с души свалился. А то всё думала, как там дом без меня. Развалился бы без доброго хозяина».
Весна в этом году выдалась затяжная и какая-то серая, безрадостная. Казалось, солнце забыло о своем предназначении – согревать землю, уступив место бесконечной череде пасмурных дней и моросящего дождя. Деревья, ещё недавно казавшиеся готовыми распуститься, стояли понурые, с набухшими, но так и нераскрывшимися почками. Птицы, обычно радостно щебечущие по утрам, молчали, словно опасаясь спугнуть хрупкое ожидание тепла. Лишь ветер, неугомонный и злой, гулял по улицам, срывая последние остатки прошлогодней листвы и сея тревогу. И всё же тепло понемногу наступало на пятки холоду. В конце апреля наконец вскрылась ото льда Громотушка и понесла свои мутные весенние воды вдоль укрытых пожухлой прошлогодней травой берегов. И вот, в один из таких серых дней, солнце, словно опомнившись, пробилось сквозь пелену облаков и щедро осыпало землю своими лучами. Мир вокруг мгновенно преобразился: серые краски сменились яркими, сочными оттенками. Деревья, словно по команде, разом выбросили свои первые нежные листья, а воздух наполнился ароматом свежей зелени и влажной земли. Колхозные поля заполнились гомонящими людьми, спешащими поскорее бросить семена для нового урожая в прогревающуюся землю. Евграф с внуками, как и остальные иловцы, копошился в своём огороде. В этом году картошки решили посеять побольше. Боялись, как бы не случился неурожай, как в других областях в сорок седьмом, поэтому подстраховались. Только вроде управились с посевом, как пришла пора заготавливать сено. Евграф с Иваном выкосили выделенный им кусок луга и ещё по оврагам да вокруг огорода. А девки, Катя с Натахой, ворошили сено, чтобы быстрее просохло. Хоть невелики они ещё были, но уже была подмога для деда.
Как только сено было убрано в сарай, пришла пора приниматься за огород. Полоть, окучивать, поливать – работы невпроворот. Лето пролетело быстро, незаметно. Наступила долгожданная пора сбора урожая. Картошка уродилась на славу, крупная, рассыпчатая. Морковь, свекла, лук – всего было вдоволь. Евграф радовался, глядя на полные закрома. Зима теперь не страшна. Как только закончили с огородом, он собрался в город, навестить Нюру.
— Надо отвезти им продуктов, — пояснил он внукам, — а то сколько она там зарабатывает, моя полы. С роднёй, дети, всегда знаться надо и поддерживать друг друга. Кто им там, двум одиноким бабам, поможет, как не родня.
Они слушали его и кивали соглашаясь.
— Вы тут без меня справитесь?
— Не переживай, дед, — заверил его Иван, — всё будет как надо.
— Вот и хорошо, вот и ладно. Я на пару дней, не больше, отвезу продукты, узнаю, как они там и домой. Я вам гостинцев городских привезу.
Евграф рано утром собрался в дорогу. Погрузил в телегу мешок картошки, пару кочанов капусты, горшок с солёными огурцами, шмат сала, солонину, завёрнутую в тряпицу, и крынку свежего мёда. Катя с Натахой провожали деда до околицы, махали руками, пока телега не скрылась за поворотом. На станции оставил Каурку у знакомых и сложил свою поклажу в два больших мешка. Перевязал их между собой верёвкой, взвалил на плечо и отправился к поезду. В город добрался поздно вечером. С трудом, но разыскал дом, в котором жили сёстры. Добрые люди помогли, подсказали, на какой трамвай сесть, чтобы доехать до нужной улицы. Нюра, открыв дверь и увидев на пороге Евграфа, ахнула от неожиданности.
— Евграфушка, да ты ли это? Неужто решился навестить нас?
Она обняла его, заплакав от радости.
— Проходи, проходи, дорогой! — Засуетилась, приглашая его в квартиру.
Он с трудом втащил мешки в тесный коридор. Нюра ахнула, увидев, сколько он привез.
— Да зачем же столько, Евграфушка?
— Ничего, запас карман не тянет. Зато экономить не будете, питаться как следует.
В комнате, на постели, сидела Надя. Войдя, Евграф поздоровался с ней.
— Ну, как чувствуешь себя?
— Да какое там, — махнула она рукой, — совсем обезножила, по нужде еле дохожу. Если бы не Нюра, сдали бы меня в богадельню, там бы и гинула.
Евграф присел на табуретку рядом с кроватью, участливо посмотрел на Надю. Видно было, что болезнь сильно измучила женщину. Лицо осунулось, глаза потускнели. Он достал из кармана платок, вытер выступившие слезы.
— Ну что ты, Надя, не горюй. Будем жить. Врачи нынче хорошие, может, что и придумают.
Нюра тем временем хлопотала на кухне, нарезала сало, доставала соленые огурцы. Хотела побыстрее накормить гостя с дороги. Накрыли на стол, скромно, но от души. Вечером долго разговаривали, вспоминали прошлое, вспоминали Ольговку, Иловку, односельчан. Провёл Евграф в городе день. Походил с Нюрой по магазинам. Купил кое-что нужное по хозяйству, гостинцев внукам, а на утро собрался домой. Перед отъездом Нюра достала из шкафа увесистый свёрток и подала ему.
— Это девкам твоим и Ивану, от меня. Там платьица, городские, красивые. А Ивану две рубашки, штаны и пиджак. Соседка отдала, у неё сын с дочкой взрослые уже, а я забрала, не пропадать же добру. Думала по почте отослать, а так даже лучше получилось, сам забрал.
Когда вернулся домой, к нему пришёл Пётр и стал расспрашивать о жизни в городе.
— Да что рассказывать, Петро, — говорил Евграф, выкладывая на стол городские гостинцы. — Жизнь, конечно, не сахар, но полегче, чем у нас в селе, будет. В магазинах товар имеется. Не так, конечно, чтобы полки ломились, но всё ж таки не как в нашем сельпо. На вот, держи. Я и вам с Дорой гостинчик привёз, и Сашке твоему.
Евграф протянул соседу пачку махорки, палочку дрожжей и несколько пряников. Пётр с благодарностью принял угощение.
— Спасибо, Евграф, уважил! — сказал он, усаживаясь на лавку. — А я вот хотел посоветоваться. Слыхал, что в городе сейчас всякие курсы открывают, можно выучиться на кого хочешь. Думаю, Сашку своего туда отправить.
Евграф присел рядом с ним.
— Учиться — дело полезное. Только пускай сначала тут школу окончат, а там видно будет.
Пётр с ним согласился.
— Конечно, сначала школу, куда без неё, ну а потом можно и в город.
Проводив соседа до калитки, Евграф стал собираться на ночное дежурство. Теперь ему предстояло отработать несколько ночей. Пока он был в городе, сторожила одна Фрося. Наказав Ивану, чтобы вечером попусту не жгли керосин, а пораньше ложились спать, пошёл на скотный двор. Проходя мимо двора Антипа Зорина, у калитки заметил незнакомого мужчину. Тот о чём-то разговаривал с хозяином. Мироныч, подойдя ближе, поздоровался с ними.
— Вечер добрый, Антип, — сказал он.
— Добрый, — буркнул в ответ Зорин.
А мужчина, обернувшись, пристально посмотрел на него, и было в этом взгляде что-то такое, что не понравилось Евграфу.