Часть 10. Глава 111
И вот, сквозь гул собственной крови в ушах, Соболев уловил другой звук. Сначала далёкий, низкий гудящий шум, больше похожий на ветер в горах. Но звук нарастал, становился осязаемым, материальным – глухое, тяжёлое биение лопастей где-то за тёмной стеной леса. Неожиданно стало понятно, что противник решился на крайнюю меру: чтобы спасти иностранного лётчика, направил в глубокий российский тыл вертолёт. Это было тем опаснее, что его могли в любой момент сбить дронами, но, судя по всему, кому-то захотелось пойти ва-банк.
На поляне мгновенно вспыхнула активность. Боевики засуетились, как насекомые в потревоженные в муравейнике. Один, у рации, начал что-то быстро и громко говорить в микрофон. Двое тех, что возились с носилками, наконец закончили своё дело и бросились к лётчику. Командир нацистов вышел из укрытия, вглядываясь в небо.
– Пора, – сказал Кедр. Его голос был спокоен, но в одном этом слове, в кратком, кивке, который он сделал в сторону военврачей, читалось нечто большее, чем приказ. Это было признание. Уважение. И тяжёлая ответственность командира, отправляющего людей на самое острое лезвие. – Удачи.
Соболев и Глухарёв встали. Движения их были немного скованными от холода и напряжения. Они сбросили белые маскхалаты, под которыми оставался стандартный камуфляж с яркими, хорошо различимыми даже в этом свете красными крестами на нарукавных повязках и груди. Они взяли в руки свои санитарные рюкзаки, сделали их своим главным «оружием» и щитом, и шагнули из-за прикрывающих стволов на открытое, залитое лунным светом пространство.
Холодный воздух поляны, не смягчённый больше кронами деревьев, ударил им в лица, как пощёчина. Он обжёг лёгкие и заставил глаза слезиться. Первым их заметил боевик на правом фланге. Его фигура резко выпрямилась, он вскинул автомат и прохрипел что-то резкое, тревожное. На мгновение всё замерло. Все головы на поляне, как по команде, повернулись в их сторону вместе со стволами. Даже лётчик, сидевший в полузабытьи, испуганно втянул голову в плечи, будто пытаясь стать меньше.
– Медики! – крикнул что было мочи Соболев, и его голос, сорвавшийся от напряжения, прозвучал хрипло и неестественно громко в наступающей тишине. Он поднял свободную руку, показывая на красный крест на рукаве. – Мы здесь для эвакуации раненого! Не стреляйте! – он говорил по-русски, рассчитывая на то, что в такой напряженный момент никто из нацистов не обратит на это внимания.
– Эвакуация! – поддержал коллегу Глухарёв.
Наступила та самая, выстраданная, вымоленная пауза. Боевики замешкались. Они смотрели на две фигуры, неспешно пробирающиеся по глубокому снегу без оружия, с большими медицинскими рюкзаками. Мозги врагов, настроенные на ожидание вертолёта и отражение штурма, столкнулись с когнитивным диссонансом. Это не вписывалось в картину. Радист, пригнувшись, что-то срочно, сдавленно спросил в микрофон, его глаза бегали от медиков к командиру.
Главный боевик, коренастый мужчина, стоящий у стены охотничьего домика, резким жестом остановил того, кто уже целился. Он сам прищурился, всматриваясь, его лицо отражало борьбу между подозрением и стремлением выполнить задачу. Этих трёх, от силы пяти секунд нерешительности хватило с лихвой.
Раздался негромкий, сухой, почти деликатный хлопок снайперской винтовки с глушителем. Боевик у рации, всё ещё что-то слушавший в наушнике, дёрнулся, будто его ударили в лоб невидимым молотком, и бесшумно осел в сугроб. Почти одновременно два таких же отрывистых хлопка слились в один – и двое боевиков по флангам, не успев издать ни звука, рухнули в снег, оставляя в нём тёмные, быстро растущие провалы.
Поляна взорвалась. Тишина сменилась оглушительным, яростным хаосом. Оставшиеся два боевика, включая командира, открыли беспорядочную, слепую стрельбу в сторону леса, откуда пришла смерть. Командир, осознав ловушку, с рыком отчаяния рванулся не в укрытие, а прямо к лётчику. Его рука потянулась к кобуре на бедре. Намерение было написано на его перекошенном яростью и страхом лице – ликвидировать ценную добычу, чтобы она не досталась врагу.
Соболев, забыв про все приказы, про инстинкт самосохранения, действовал на каком-то глубинном, докторском рефлексе: пациента надо защитить. Он инстинктивно рванулся вперёд, желая спасти сидящего пилота. В этот миг увидел, как мушка пистолета командира, выхваченного на бегу, поймала его, Соболева, в прицел. Мир сузился до этой чёрной точки. Время замедлилось. Но прежде чем палец на успел надавить на спусковой крючок, из-за огромного, полузасыпанного снегом бревна, словно вырастая из самой земли, поднялась фигура Родиона Раскольникова. Он не целился долго, не кричал. Короткая, резкая, в три патрона, очередь из его автомата прошила вражеского командира сбоку. Тот отлетел в сторону, как тряпичная кукла, и грузно шлёпнулся на снег.
Последний боевик, обернувшись и увидев гибель командира и безжизненные тела товарищей, застыл на мгновение. Затем, с почти театральным отчаянием, отшвырнул автомат в снег и поднял вверх пустые, растопыренные ладони. Его крик «Сдаюсь!» потонул в нарастающем и вдруг начавшем удаляться гуле вертолёта. Тот, не найдя площадки для посадки и не получив конкретного указания, где приземляться, развернулся и стал быстро теряться в ночном небе.
Соболев стоял, дрожа всем телом, будто в лихорадке. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и леденящую дрожь в коленях. Он опустился на корточки рядом с лётчиком, едва не падая. Тот смотрел на него не мигая, широко раскрытыми глазами, полными такого животного, первобытного ужаса, что стало почти физически неловко. В них не было ненависти, только паническое, всепоглощающее недоумение перед лицом насильственной смерти и собственного плена.
– Всё… кончено, – с трудом выдавил Дмитрий по-английски, и его голос звучал хрипло и чуждо даже ему самому. – Ты жив. Теперь ты наш пленный. Раненый. Мы русские врачи.
Глухарёв был уже рядом, на коленях в снегу. Его руки, несмотря на лёгкую, почти неконтролируемую дрожь в пальцах, действовали с привычной, выверенной точностью. Он уже расстёгивал рюкзак, доставая перевязочные пакеты.
– Шок, гипотермия, пульс нитевидный, но жив, – отчеканил Соболев, проведя быстрый осмотр. Сразу после начал накладывать свежую, стерильную повязку поверх самодельной шины. Его взгляд был пристальным, клиническим, отсекающим все эмоции. – Состояние тяжёлое, но транспортабельное. Нужно быстро уходить, пока не прислали дроны или не подтянулись другие группы с их стороны.
Кедр, появившись на поляне вместе с бойцами, которые уже быстро и молча обыскивали тела нацистов, собирая документы и оружие, остановился рядом. Его взгляд встретился с глазами Соболева. Майор ничего не сказал. Он просто кивнул один раз, и в этом жесте было всё: и глубокая, невысказанная благодарность, и полное признание их мужества, и тяжёлое, как гранитная глыба, понимание той немыслимой цены, которую только что все они, каждый по-своему, заплатили за эти несколько минут, проведённых на самом острие ножа, на грани между жизнью и смертью.
Задача была выполнена. Пилот жив. Он стал их трофеем, ключом ко многим тайнам, пациентом, пленным. Всё сразу. Но тишина, вновь опустившаяся на лес, теперь казалась Соболеву отнюдь не мирной. Она была ледяной и звонкой. Впитала в себя гул уходящего вертолёта, сухие хлопки выстрелов, последний хрип и тот немой, леденящий крик, который продолжал звучать, постепенно затихая, где-то глубоко в его собственной душе, не находя выхода.
Кедр подал сигнал возвращаться к транспорту. Бойцы уложили застонавшего лётчика на импровизированные носилки, сработанные наспех из плащ-палаток и срубленных жердей. Пленному боевику заклеили рот широким армирующим скотчем, руки скрутил за спиной пластиковыми стяжками. Группа поспешила прочь от поляны, в чёрный зев леса, к точке эвакуации под кодовым названием «Трактор».
Двигались, проваливаясь где по колено, а где и почти по пояс в снегу, по лунному лесу, который за последние минуты из союзника-укрытия превратился в пространство, насыщенное угрозами. Воздух, холодный и колкий, резал лёгкие. Соболев, задыхаясь с непривычки, пытался держаться рядом с носилками, периодически, на ходу, проверяя пульс пилота на шее. Тот погрузился в глубокий шоковый сон, лишь изредка вздрагивая и издавая короткие, хриплые стоны.
Но куда страшнее стона была тишина. Она обрушилась на них после катарсиса боя – не глубокая, лесная, а звонкая, напряжённая, как струна перед разрывом. Гудела в ушах, давила на виски, заставляла сердце бешено колотиться, а глаза – лихорадочно выискивать движение в каждой тени. В этой тишине слишком отчётливо был слышен скрип снега под сапогами, тяжёлое дыхание, приглушённый стон раненого разведчика.
– Держись, док, почти пришли, – прошипел рядом Раскольников, подхватив Соболева под локоть, когда тот, оглядываясь, споткнулся о скрытый снегом корень.
– Спасибо, что жизнь мне спас, – проговорил доктор Соболев.
– Спасибо не булькает, товарищ майор, – чуть иронично ответил Родион, и по прищуру глаз врач понял, что боец улыбается под балаклавой.
До «Трактора» – это и в самом деле был старый, ещё в советские времена брошенный трактор на заросшей, полузабытой просёлочной дороге – оставался километр, не больше. Всего километр. В сознании Соболева начала теплиться тупая, робкая надежда. Казалось, адский пик пройдён, самое страшное – лицом к лицу со смертью на поляне – позади. Теперь нужно просто донести, дотащить, не свалиться по дороге от страшной усталости. И именно в этот миг, когда их психика чуть расслабила хватку, лес взорвался вновь.
Это не была засада в классическом, тактическом смысле. Не было прицельного огня с подготовленных позиций. Произошла внезапная, слепая, яростная встреча лоб в лоб, столкновение двух разведгрупп в ночи, каждая из которых считала эту территорию своей.
Авангард группы Кедра, – два бойца с включёнными приборами ночного видения, – вынырнули из чащи на широкую, залитую лунным светом просеку – старую трассу для сельхозтехники, которую напрямик перегоняли между полями. Ровно в тот же миг, словно в зеркальном отражении, с противоположной стороны, из-за заснеженных кустов орешника, появились белые фигуры. Сразу человек восемь, а может, и девять. Их камуфляж отличался. Снаряжение – разгрузочные системы, шлемы с наушниками, оптические прицелы. Профессионалы. Наёмники. Они двигались бесшумной, но быстрой цепью, и их резкие, отточенные силуэты на фоне ослепительно-белого снега…