Часть 10. Глава 110
…книга материнской тревоги, где каждая морщинка кричит о худших предположениях. Сам паренёк, лет четырнадцати, в кроссовках и с капюшоном, в котором практически утонула его голова, смотрит в экран телефона, лишь изредка посматривая на свою левую руку, которая неестественно и неуклюже лежит на подлокотнике кресла.
– Мы в пятницу!.. – выпаливает мать, не давая мне открыть рот. – Он помогал отцу в гараже! Ничего опасного! Просто стоял, держал! А потом решил помочь, дёрнул какую-то железку, и… и всё!
– Что «всё»? – спрашиваю спокойно, переключая внимание на парня. – Как тебя зовут?
– Кирилл, – буркает он, не отрываясь от экрана.
– Отвлекись и покажи, а ещё лучше и расскажи, что с тобой случилось.
Он с неохотой откладывает телефон, снимает капюшон сам, но всё худи не может, и Сауле ему с этим помогает. Под ней футболка, что уже облегчает задачу осмотра. Левая рука от кисти почти до локтя заметно отёчна, кожа гладкая, блестящая, с синюшным оттенком. Открытых ран нет.
– Сначала просто щипало, – начинает рассказ уже сам Кирилл, наконец включаясь в процесс. – Потом, через час, стало распирать. Как будто накачали. Пальцы плохо сгибаются. Мама испугалась.
– А ты?
– Я думал, само пройдёт. Пятница же.
Классика. Желание не портить выходные, надежда на русское «авось». История до банальности житейская и оттого особенно опасная. Осмотр показывает: отёк плотный, болезненный при пальпации по ходу мышц предплечья. Чувствительность и движения пальцев сохранены, но с трудом. Рентген, который делает доктор Круглов в соседнем кабинете, показывает чистые, целые кости. Но Денис, человек основательный и с золотыми руками прирождённого рентгенолога (хотя эта и не по данной специальности у нас в штате числится), не ограничивается этим. Его приятный голос доносится из-за двери:
– Борис Денисович, зайдите, пожалуйста. На УЗИ картина интереснее.
На экране аппарата – не просто отёк. Видна обширная гематома в глубине тканей, сдавление мышечных фасций. Начальный, но уже угрожающий компрессионный синдром. Если давление в мышечном футляре будет нарастать из-за отёка и кровоизлияния, это может привести к нарушению кровоснабжения и необратимым повреждениям нервов и мышц.
Объясняю всё увиденное пареньку и его маме.
– Это не «гипс наложить», Кирилл, – говорю я, глядя ему прямо в глаза. – Но это и не та вещь, которую можно просто переждать дома. Нужно наблюдение, холод, покой, а также медикаменты, чтобы снять отёк. Если станет хуже – придётся подумать о более активных действиях.
Парень бледнеет. Телефон окончательно теряет для него всякий интерес.
– То есть… там всё настолько серьёзно? – пугается он.
– Потенциально – да. Твой организм кричал «стоп», а ты решил, что он пошутил. Так нельзя.
Мать хватается за сердце, но в её глазах я вижу уже не панику, а немного актёрской игры – чисто женская уловка для привлечения внимания, и сосредоточенность. Теперь у неё есть враг с именем и план действий. Решаю оставить Кирилла под наблюдением. Сауле провожает его в палату, и, потом заполняя карточку, думаю, что половина наших пациентов поступает именно так: не из-за невнимательности к себе, а из-за этого вечного, суетливого «некогда», «потом», «и так сойдёт». Нет, я понимаю, если бы речь шла об иностранной больнице: на Западе любое обращение стоит огромных денег не только для страховой компании, но порой для пациента. Но почему у нас не идут туда, где помощь оказывается бесплатно?
После короткого перерыва на чай, который принесла Сауле, тихо поставив кружку с тремя кусочками сахара на край стола (она уже запомнила, как мне нравится), поступает следующий пациент. И с первого взгляда я понимаю – это тот случай, которого ждёшь и боишься одновременно.
Мужчина, на вид крепкий, спортивного сложения, лет пятидесяти пяти. Он входит не спеша, не сгибаясь от боли, но в его движениях, в том, как осторожно садится на стул, чувствуется скованность. И глаза. В них нет истерики, нет страха смерти. Внутри – тревога познания. Человек столкнулся с чем-то, чего не понимает, и это пугает его больше, чем сама боль.
– Доктор, – начинает он, расстёгивая рубашку с дорогими перламутровыми пуговицами. – Я, наверное, просто старею. Или продуло где-то. Раньше на пятый этаж взлетал, а теперь… Теперь до второго дохожу и встаю. Тут, посередине, жжёт. Постою пять минут, отпустит – и иду дальше. А сегодня вышел на улицу, морозец… и прихватило так, что думал – всё, конец. Будто тисками сдавило.
Он делает невероятно точный, классический жест: сжимает правую руку в кулак и прижимает его к центру грудины. В кардиологии этот жест имеет имя – «симптом Левина». Пациент сам того не зная, показывает нам на языке тела: «Моему сердцу тесно. Ему не хватает места. Оно задыхается».
Внутри у меня всё напрягается. Это не «продуло». Не остеохондроз, на который так любят списывать всё подряд терапевты в поликлиниках. Это стенокардия напряжения. Самый частый, наиболее предсказуемый и оттого опасный сценарий ишемической болезни сердца. Атеросклеротическая бляшка, как ржавчина внутри водопроводной трубы, перекрыла просвет коронарной артерии. В покое крови ещё хватает. Но стоит дать нагрузку – подняться по лестнице, выйти на холод, понервничать – сердце требует больше кислорода, а проход сужен. Начинается ишемия – кислородное голодание мышечных клеток сердца. Они не умирают, как при инфаркте, но кричат от боли. Это крик голодного органа.
Я молча киваю, накладываю электроды для ЭКГ. Лента выползает из аппарата. И здесь, на покое, картина может быть почти нормальной. Но вижу: в отведениях, «смотрящих» на переднюю стенку сердца, есть лёгкое, едва заметное уплощение зубца Т. Намёк. Улика.
– Сергей Иванович, – говорю (так его зовут). – Сейчас я дам вам под язык одну таблетку. Она очень быстро расширит сосуды сердца. Если боль от неё уйдёт – мы точно поймём, в чём дело.
Я протягиваю препарат. Он кладёт маленькую таблетку под язык. Проходит тридцать секунд. Минута. Его лицо, бывшее напряжённым, медленно расслабляется. Он делает глубокий вдох, будто впервые за долгое время.
– Прошло, – говорит он тихо, с изумлением. – Совсем. Тяжесть ушла.
– Это и есть главный тест, – объясняю я. – Вещество сработало – значит, проблема именно в сосудах сердца. То, что вы описываете, называется стенокардией. Ваше сердце не больное. Оно в ловушке. Ему не дают работать.
Я говорю о коронарографии, о возможных стентах, о лекарствах, которые теперь станут его постоянными спутниками. Он слушает внимательно, задаёт точные, деловые вопросы. Его страх трансформировался в сосредоточенность. Теперь у него есть враг с именем и тактика борьбы.
Оформляю экстренную госпитализацию в кардиологию. Провожая пациента с медсестрой, я вижу, как он, уже на носилках, сжимает и разжимает ладонь, глядя на неё с каким-то новым пониманием. Этот кулак, прижатый к груди, был не просто жестом отчаяния, а кодом, и мы его расшифровали.
День клонится к вечеру. Из коридора доносится приглушённый голос Кати, которая успокаивает плачущего ребёнка. За окном давно стемнело, и в чёрном стекле отражаются яркие прямоугольники светильников.
Четыре истории. Четыре человека, переступивших порог с одним страхом и ушедших с другим – но уже именованным, облечённым в слова и планы. Сердце, кричавшее о чужой анемии. Кожа, нарисовавшая карту скрытой войны со стрептококком. Рука, доказавшая, что помощь в гараже имеет свои пределы. И кулак у грудины, ставший безмолвной мольбой зажатого в тиски сердца.
Я делаю последние записи в историях, вывожу размашистым почерком заключения и рекомендации. Каждая строчка – это не просто диагноз. Это точка на карте чьей-то жизни, после которой путь уже не будет прежним. Дверь приоткрывается, и в проёме появляется лицо Ольги Великановой.
– Ушёл последний кардиологический? – спрашивает она. Отмечаю, что выглядит уставшей, но собранной, как струна.
– Ушёл. Всё схватилось, как и предполагали.
– Анемию отправили в терапию на ФГС и переливание, – перечисляет она, будто сверяя внутренний список. – Эритему – к ревматологу и инфекционисту. Подростка – под наблюдение, компрессия пока не нарастает. Стенокардию – в кардиологию на коронарографию. – Она делает небольшую паузу. – День прошёл не впустую.
– Не впустую, – соглашаюсь, выключая настольную лампу. Комната погружается в полумрак, освещённая только мерцанием экрана компьютера.
– До свидания, Борис Денисович, – говорит Великанова и уходит.
В тишине опустевшего отделения ещё витает эхо сегодняшних голосов, запахов, взглядов. Я беру телефон и набираю Светлану Берёзку. Периодически делаю это сегодня с утра, но ни разу ещё не удалось дозвониться. Она как пропала в прошлый раз, так до сих пор на связь и не выходила. Благо, у неё сегодня выходной день, но завтра начинается смена в десять утра, и мне надо знать, появится медсестра на рабочем месте или нет, и тогда ей придётся искать замену.
Тревога не покидает. После окончания рабочего дня сажусь в машину и еду домой к Светлане. Хочу лично убедиться, что у неё всё в порядке, а ещё надеюсь, что её муж наконец отпустил сына, и мальчик воссоединился с матерью.
Панельная девятиэтажка на окраине. Подъезд с облупившейся краской. Вечерний ветер гоняет по двору снежинки. Поднимаюсь на пятый этаж. Дверь с потёртым ковриком «Добро пожаловать». Звоню. Звук резкий, навязчивый. Жду. Ни шагов, ни шороха из-за двери. Стучу – сначала осторожно, потом громче, ладонью.
– Светлана! Это Володарский!
Тишина. Прикладываю ухо. Ни телевизора, ни голосов. Достаю телефон, снова набираю. Нет ответа. Спускаюсь вниз, к консьержке, старой женщине, вечно сидящей у окна с вязанием.
– Добрый вечер, я доктор Володарский, коллега Светланы Берёзки с пятого этажа, она здесь квартиру снимает. Вы не видели её случайно?
– Доктор? – она щурится. – Да вроде… третьего дня. Вечером. Пришла, сумки тяжёлые. А потом… Да, муж её бывший тут крутился, злой такой. Спрашивал, когда она с работы вернётся. Я потом уходила, не знаю, что дальше было.
Да, неоднозначная ситуация, но я ничего не могу сделать. Остаётся только ждать. Возвращаюсь в свою квартиру, которую недавно арендовал, чтобы не занимать личное пространство у отчима с его новой женой, а сам продолжаю думать о том, что могло случиться со Светланой. Чем дольше думаю об этом, тем больше мне кажется, что здесь замешан её муж-уголовник. Но что именно могло с ними произойти? Берёзка рассказывала, что Шпон забрал её сына и отказался отдавать. Возможно, она поехала к нему, решив отнять мальчика, но я даже не знаю адреса. Ненавижу это состояние беспомощности.