Чингисхан – центральная фигура в исторической памяти всех монгольских народов. Ему посвящено большое количество литературных и фольклорных повествований, созданных и бытующих с XIII века до наших дней. В этой статье мы сосредоточимся на изучении фольклорных нарративов о Чингисхане.
Примечательно, что сюжеты устных преданий о Чингисхане не имеют почти ничего общего со сведениями письменных источников о жизни основателя Монгольской империи, таких как «Сокровенное сказание монголов» и другие известные нам монгольские, тюркские, китайские и персидские хроники. Разные исследователи констатируют, что в монгольских, бурятских и калмыцких преданиях фигурируют не столько факты из биографии Чингисхана, сколько мифологические представления людей об этом герое [Бичеев 2021; Дампилова, Дамбийхорлоо 2018; Жуковская 1988; Цендина 2004; Цыбикова 2022; Birtalan2005].
Такое положение вещей объясняется особенностями исторической памяти в устной культуре, где представления о событиях и личностях прошлого конструируются на основе устойчивых формул, структурных схем, стереотипов, клише и т. п. [Vansina 1985]. Как замечает фольклорист С. Ю. Неклюдов, репертуар фольклорных сюжетов, связанных с определённой исторической личностью, предопределяется не индивидуальной биографией героя, а его принадлежностью к определённому выделяемому в традиции классу персонажей: «в соответствии с принадлежностью персонажа к подобному классу, традиция приписывает ему определенные признаки и поступки» [Неклюдов 2007]. Исходя из этого можно предположить, что круг сюжетов преданий о Чингисхане сформировался на основе традиционных представлений о том, каковы должны были быть биография и поступки великого хана. По аналогии с формулировкой М. Хальбвакса, в своей работе впервые выдвинувшего тезис о социокультурной обусловленности памяти [Хальбвакс 2007], эти предзаданные параметры памяти о Чингисхане в фольклоре монгольских народов мы могли бы назвать мифологическими рамками памяти.
В данном исследовании мы попытаемся выделить и классифицировать фольклорно-мифологические структуры, лежащие в основе фольклорных преданий монгольских народов о Чингисхане.
Материалом исследования служат опубликованные тексты монгольского, бурятского и калмыцкого фольклора, а также неопубликованные записи бурятского фольклора, хранящиеся в Центре восточных рукописей и ксилографов Института монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения Российской академии наук. Хронологические рамки исследуемого материала охватывают период с XIX по начало XXI века.
В качестве основных методов исследования используются сравнительно-типологический и структурно-семиотический методы фольклористики.
Чудесная биография Чингисхана
Первая группа сюжетов, которую можно выделить в преданиях о Чингисхане, связана с описанием его необычной биографии.
Рождение Чингисхана в фольклоре часто преподносится как сверхъестественное событие. В одних преданиях утверждается, что его родила ханская дочь, которую всё время держали взаперти, а забеременела она от солнечных лучей [Семь звёзд 2007: 182–183; Хангалов 2004: 64]. Заметим, что мотив зачатия от солнечного света присутствует и в «Сокровенном сказании» и других монгольских хрониках, но там он относится не к Чингисхану, а к его предку Бодончару [Козин 1941: 81; Цендина 2007: 38]. В других преданиях Чингисхана называют посланником Неба: либо самим бурханом [Потанин 1883: 228], либо перерожденцем божества [Семь звёзд 2007: 86], либо сыном Хурмасты [Потанин 1883: 230], либо посланником Будды, который должен в трудные времена установить на земле порядок, став правителем-чакравартином [Чингис хааны тухай домгууд]. Этот мотив перекликается с сюжетом монгольского эпоса о Гэсэре, в частности, с его книжной версией. Как и Гэсэра, Чингисхана называют сыном Хурмасты, кроме того, в некоторых версиях предания говорится, что Будда задумал отправить на землю Чингиса перед своим уходом в нирвану – с этого же начинается книжная версия эпоса о Гэсэре [Гесериада 1935: 35]. Конечно, нельзя здесь не отметить и то, что мотив небесного происхождения монгольских ханов (не только Чингисхана, но и его дальних предков), часто фигурирует в хрониках, начиная с «Сокровенного сказания» [Козин 1941: 79; Цендина 2007: 38]. Мотив буддийского сверхъестественного происхождения Чингисхана, очевидно, проникает в фольклор в период активного распространения буддизма среди монгольских народов – в это время буддийские элементы появляются и в фантастических генеалогиях монгольских ханов в письменных хрониках, которых порою называют перерожденцами буддийских божеств [Цендина 2007: 122–123]. В ещё одном из преданий рассказывается, что маленький Чингис, сойдя с неба на землю, лежал под двумя деревьями, которые вскормили его своим соком [Потанин 1883: 228–229]: здесь тоже подчёркивается чудесное, нечеловеческое происхождение Чингисхана.
К составляющим чудесной биографии Чингисхана в фольклоре можно отнести и мотив его имянаречения. Происхождение имени «Чингис» объясняется тем, что рядом с мальчиком однажды оказалась птица, прощебетавшая: «Чин-чин» (или «Чингис-чингис») [Потанин 1883: 232; Хангалов 2004: 64–65; Цыбикова 2022: 150]. Этот мотив встречается и в литературных повествованиях о Чингисхане (например: [Лубсан Данзан 1973: 66]).
Восхождение Чингисхана на престол в фольклорных преданиях также обставлено необычными подробностями. В одном предании маленького Чингиса, сошедшего с неба, зовут на ханский престол, потому что после смерти старого хана у него не осталось наследников, и тогда сановники решают призвать правителя со стороны [Потанин 1883: 229]. Довольно распространены повествования о том, как мать будущего хана отказалась от него и отправила одного вплавь по реке [Потанин 1883: 231–232; Хангалов 2004: 64]. В другой версии беременную мать Чингисхана прогоняют из дома, посадив на баржу и отправив плыть к чужим землям, где она и рожает сына [Семь звёзд 2007: 183]. К этому мотиву может примыкать история нахождения Чингиса среди чужого народа (у китайцев), которые сначала находят и воспитывают, а затем прогоняют его, и уже после этого он приходит к монголам, которые признают в нём ниспосланного Небом правителя [Цыбикова 2022: 150]. Мотивы изгнания и скитаний, а также прихода правителя из чужих земель, весьма распространённые в мировом фольклоре и литературе, часто встречаются и в монгольских хрониках, где таким образом повествуется о легендарных предках Чингисхана – Худзун-Сандалиту, Буртэ-Чино, Бодончаре [Цендина 2007: 44, 47].
Мифологизируется в фольклорной памяти и смерть Чингисхана. Нередко его убийство приписывается некой коварной женщине. Распространены предания, в которых смерть Чингисхана связывается с его попыткой взять в жёны дочь враждебно настроенного хана [Потанин 1883: 229; Смолев 1902; Цыбикова 2022: 150–151]. После того, как Чингис завоёвывает жену силой, она убивает его своими ножницами или ножом (при этом может фигурировать важная подробность, что жена отрезала Чингису половой орган, т. е. лишила его не только жизни, но и «мужской силы»). В другой версии предания после того, как Чингисхан завоевал владения другого правителя и силой взял в жёны его дочь, на него наслала проклятие женщина-колдунья [Цыбикова 2022: 151].
Примечательно, что фольклорная биография Чингисхана не завершается его смертью. Предания сообщают, что теперь Чингисхан стал бурханом и живёт на небе [Потанин 1883: 229, 232]. Также в фольклоре встречаются сообщения о грядущем новом пришествии Чингисхана на землю [Потанин 1883: 231]. Есть версия, что Чингисхан придёт вместе с буддой грядущего Майтреей (Майдари), чтобы бороться с тёмными силами [Цыбикова 2022: 154].
Как мы видим, в фольклоре повествования о жизни Чингисхана строятся на основе мифологических мотивов, подчёркивающих необычность его биографии, полной чудесных происшествий и знамений, и сверхъестественную природу самого великого хана. Примечательно, что в устной традиции образ Чингисхана «притягивает» к себе в том числе и те мотивы, которые в литературных текстах относятся к его предкам или вообще к героям из другого ряда – например, Гэсэру.
Чингисхан как культурный герой
Следующая группа фольклорных сюжетов о Чингисхане объединена мотивом созидания каких-либо предметов или явлений культуры монгольских народов. Иными словами, Чингисхан здесь действует как культурный герой. Стоит отметить, что порою Чингисхана называют создателем всего мира [Потанин 1883: 231], но этот мотив не столь распространён. Всё же чаще речь идёт об изобретении им отдельных предметов и обычаев, которые стали неотъемлемой частью традиционной культуры монголов.
Самый популярный сюжет из этой группы – об изобретении Чингисханом архи (традиционного алкогольного напитка из молока). Количество записей и перечень мест, где они были сделаны, позволяют судить о том, что этот сюжет был широко распространён в фольклоре монголов [Потанин 1883: 211–212, 230], бурят [Небесная дева лебедь 1992: 272–274; Хангалов 2004: 65–67; Цыбикова 2022: 151–152] и калмыков [Мифы, легенды и предания 2017: 155; Семь звёзд 2007: 85–86]. Общая сюжетная канва большинства этих преданий такова. Желая создать алкогольный напиток на радость людям, Чингисхан соединяет девять (иногда три) ингредиентов, имеющих подчёркнуто символический характер, например: слюна бешеной собаки; лезвие острого ножа; голова гнилой овцы; щека красивого человека, копыта быстроного коня; прозрачность текущей воды; пламя горящего огня; сок растущей зеленой травы; в три раза скрученные путы [Цыбикова 2022: 151]. Иногда изначально он берёт 12 ингредиентов, но напиток получается чересчур сильнодействующим, и тогда Чингисхан убирает из состава три лишних ингредиента. Далее может следовать демонстрация действия напитка, в которой участвуют слепой, безрукий и безногий. Действие архи оказывается столь чудесным, что слепой начинает видеть, а безрукий и безногий обретают отсутствующие конечности. Можно сказать, что в подобных преданиях Чингисхан проявляет себя как герой-трикстер, который своим изобретением нарушает обычный порядок вещей. Иногда предания об изобретении им архи дополняются и другими эпизодами, в которых ещё сильнее проявляется плутовское поведение Чингисхана: например, в одном тексте он с помощью водки опьяняет льва и тем самым избегает его мести за нарушенное обещание [Хангалов 2004: 66–67].
Интересно отметить, что существуют подобные предания, где изобретение архи приписывается другим персонажам – дочери Чингисхана [Семь звёзд 2007: 88–89], Гэсэру, Будде Шакьямуни [Потанин 1883: 212], тюркам [Небесная дева лебедь 1992: 274]. Есть также версии сюжета об изобретении архи, где этот напиток оценивается исключительно негативно, а его создателем объявляется отрицательный персонаж мифологии – например, демон Арааха [Потанин 1883: 212]. Девять ингредиентов здесь показательно называются девятью ядами. В литературе монголов и бурят также распространялось сочинение о том, что архи из девяти ядов создал предводитель демонов, дабы отвадить людей от учения Будды [Владимирцов 1910: 173–174; Ёндон, Сазыкин 1986].
Наряду с преданиями об изобретении архи в фольклоре бытуют сюжеты о том, как Чингисхан запрещал употребление алкоголя, но в итоге решил отменить свой запрет, осознав пользу этого напитка [Басангова 2012: 618; Мифы, легенды и предания 2017: 155; Семь звёзд 2007: 86–88; Birtalan2005: 307]. В качестве важного аргумента в пользу архи, который смог убедить Чингисхана, нередко приводится её использование во время обрядов поклонения духам. Поэтому Чингисхан так же рассматривается как основоположник традиции подношения архи божествам, духам местности и предкам.
Среди других предметов, к изобретению которых причастен Чингисхан, называются кумыс и табак [Жуковская 1988: 629; Birtalan2005: 306].
Большая группа преданий посвящена тому, как Чингисхан положил начало различным обычаям и обрядам монгольских народов. Их происхождение объясняется определёнными случаями из его жизни. Например, обычай считать второй месяц по лунному календарю пятым месяцем связывается с хитростью Чингисхана: он договорился воевать с Китаем в пятом месяце, а потом принял решение объявить пятым месяцем второй [Легенды о Чингисхане 2009: 439]. Обычай ждать отставшего всадника, если его конь начал мочиться, предание объясняет случаем, когда воины Чингисхана не стали ждать своего товарища, и с ним случилось несчастье. После этого Чингисхан издал соответствующее повеление [Легенды о Чингисхане 2009: 440; Birtalan2005: 306]. Ордосская традиция делать на праздник Белого месяца пряники в виде плотов, по версии фольклора, введена в память о случае, когда войско Чингисхана смогло уйти от врагов, переправившись через реку на плотах [Легенды о Чингисхане 2009: 442]. Также Чингисхану приписывают учреждение некоторых элементов свадебного обряда [Жуковская 198: 629; Цыбикова 2022: 152–153; Birtalan 2005: 306], обряда бескровного жертвоприношения «сэтэр», обрядов в честь первого кобыльего молока и первого кумыса [Birtalan2005: 306]. Приведённый здесь список традиций, возводимых к Чингисхану, неполон. Думается, что он потенциально бесконечен, поскольку самые разные явления культуры можно связать с Чингисханом тем образом, которым это делается в народных преданиях.
Рассмотренные выше тексты демонстрируют, что в фольклоре монгольских народов существует явная тенденция связывать возникновение значимых предметов и явлений культуры с фигурой Чингисхана. Это делается путём включения Чингисхана в широко распространённую сюжетную схему, где он оказывается взаимозаменяем с рядом других персонажей – как в преданиях об изобретении архи, либо путём сочинения сюжетов, увязывающих возникновение того или иного явления культуры с конкретными обстоятельствами жизни Чингисхана. Неизменной остаётся мифологическая роль Чингисхана как творца и зачинателя привычных всем монголам вещей и традиций.
Чингисхан в топонимических преданиях
Большое количество фольклорных повествований о Чингисхане можно отнести к жанру так называемых топонимических преданий, то есть преданий, объясняющих происхождение названий различных местностей и географических объектов. Такие предания широко распространены среди монгольских народов Внутренней Азии, при этом они имеют ярко выраженный локальный характер: в каждой местности рассказывают о своих географических объектах, так или иначе связанных с Чингисханом. В то же время порождающие модели топонимических преданий о Чингисхане универсальны – похожие сюжеты могут бытовать в разных местностях, различаясь лишь местом действия и фигурирующими в них географическими названиями. В редких случаях речь идёт о названиях, напрямую отсылающих к Чингисхану – как, например, горы под названием «Три башни Чингиса» [Памятники фольклора 2015: 466], или Чингисов вал [Легенды о Чингисхане 2009: 431; Небесная дева лебедь 1992: 297–298; Сказания бурят 1890: 132]. Чаще в этих преданиях фигурируют названия, на первые взгляд никак не связанные с Чингисханом, а основное содержание сюжета состоит как раз в том, чтобы тем или иным образом установить эту связь.
А. Бирталан делит все топонимические предания о Чингисхане на две группы в зависимости от того, как именно в них объясняется связь конкретного географического объекта с Чингисханом [Birtalan2005: 302–305]. Думается, что проведённая ей типология достаточно полно отражает основной репертуар сюжетных моделей данных преданий.
Предания первой группы отталкиваются от необычных форм ландшафта, в которых можно заподозрить рукотворное происхождение. Так, необычная форма гор объясняется попаданием в них стрел Чингисхана – отсюда, согласно преданию, и название «Три башни Чингиса» (Чингисийн гурван цонж). Не известно кем проложенная дорога под названием «Путь Чингиса» (Чингисийн зам) или небольшие впадины, именуемые «Следами коня Чингиса» (Чингисийн морины мөр), тоже рассматриваются как следы деятельности великого хана. Некоторые объекты могут напоминать орудия человеческой деятельности и иметь соответствующие названия. Фольклорная традиция нередко также связывает их с Чингисханом. Например, о горе с усечённой вершиной под названием «Гора-наковальня» (Дөш уул) рассказывают, что это была наковальня Чингисхана [Birtalan2005: 302–304].
Сюжеты второй группы преданий объясняют происхождение топонимов тем, что в этих местах некогда побывал Чингисхан и их названия даны в память о произошедших с ним здесь событиях. В отличие от сюжетов первой группы, они сосредоточены не на форме объекта, а на его названии, и пытаются прояснить его этимологию. Например, согласно преданию, озеро Болдог называется так, потому что в нём омывали младенца-Чингиса (от монг. угааж болгох – омывать) [Легенды о Чингисхане 2009: 429; Birtalan 2005: 305]. А название реки Иркут (бурят. Эрхүү) в одном бурятском предании объясняется тем, что когда-то Чингисхан со своей женой проезжал здесь вдоль берега, и жена в это время сильно раскапризничалась (эрхүү по-бурятски значит «капризный») [Небесная дева лебедь 1992: 166].
Отдельно стоит сказать об одном сюжете, который порою выступает в качестве топонимического предания, объясняя происхождение сразу целого ряда топонимов. Это сюжет о погоне Чингисхана за лисицей-оборотнем. В одной из его версий действие разворачивается на территории современного Забайкальского края, где живут агинские буряты. Утверждается, что во время этой погони Чингисхан бежал, разворачивая землю, и так образовался Чингисов вал. Реку, на берегу которой он целился в лису из лука, стали называть Онон (от оноон – зарубка на стреле для тетивы). А место, где он застрелил лису, сначала назвали Ала (от алаа – убил), а теперь называют Ага [Небесная дева лебедь 1992: 297–298; Цыбикова 2022: 154]. В другой версии действие предания происходит на юге Бурятии и утверждается, что во время погони за лисицей Чингисхан дал названия местностям в районе реки Джида. Местность, где он останавливался, теперь называется Ичетуй (в данном случае связывается с бурят. Yнжөөтэйот үнжэхэ – дневать), местность, где на его пути лежал снег, получила название Цагатуй (Цагаатай – здесь: «покрытый снегом») и т. д. [Санджэ-Сурун 2017: 61–62]. В альтернативном варианте в погоне участвует брат Чингисхана, желающий отомстить женщине-оборотню за убийство правителя [Смолев 1902].
Предания «топонимического цикла» показывают Чингисхана организатором пространства: следы его деятельности обнаруживаются повсюду в формах ландшафта и – ещё чаще – в названиях географических объектов. Освоение, означивание, преобразование природного пространства также можно рассматривать как функции Чингисхана – культурного героя наряду с теми, о которых говорилось в предыдущей части статьи. Кроме того, в этих преданиях проявляется символическая значимость Чингисхана для представителей монгольских народов: они стремятся связать историю своих местностей с его деяниями, тем самым утвердив свою причастность к этой значимой фигуре.
Чингисхан в фольклорных генеалогиях
Ещё одна группа преданий, мифологизирующих фигуру Чингисхана, относится к категории генеалогических, то есть повествующих о происхождении родоначальников этнических групп и династий. Чингисхан в этих преданиях обычно предстаёт всеобщим предком, к которому возводятся родословные самых разных родов, племён, народов и правящих династий разных стран.
Интересно, что чаще всего в таких преданиях не утверждается непосредственное происхождение от самого Чингисхана. Распространены сюжеты, в которых герой-родоначальник рождается у жены Чингисхана от другого мужчины, либо он является ребёнком брата или сына Чингисхана. Тем не менее, имя Чингисхана обязательно фигурирует в этих повествованиях и, думается, не случайно: в картине мира монгольских народов связь с великим ханом и его семейством в любом случае считается значимой.
Как и топонимические предания о Чингисхане, генеалогические предания чаще имеют локальный характер: в разных местностях были зафиксированы тексты, утверждающие родственную связь местных этнических групп с Чингисханом. Например, в Бурятии записано предание, согласно которому во время поездки Чингисхана по Прибайкалью его жена устала и отказалась ехать с ним дальше. Тогда он оставил её в этих краях с одним своим батором. В дальнейшем жена Чингисхана забеременела от этого батора и родила двоих детей, один из которых остался жить на западном берегу Байкала, а второй поселился на восточном [Небесная дева лебедь 1992: 166].
Известны случаи, когда мотив родственной связи с Чингисханом проникает в сюжеты, преимущественно бытующие в отрыве от цикла преданий о монгольском правителе. Один из таких примеров – версия предания о происхождении бурятских племён Эхирит и Булагат, в которой появляется мотив связи их родоначальников с семейством Чингисхана. В наиболее известной версии данного предания говорится о происхождении Эхирита и Булагата от зооморфных предков – налима и быка [Шаракшинова 1980: 114–130]. Однако есть предание, где говорится, что жена Чингисхана в его отсутствие родила двух сыновей и, желая скрыть это от мужа, решила перед его возвращением одного младенца положить в береговую щель, а второго – в яму, вырытую быком (традиционно считается, что именно в этих местах были найдены маленькие Эхирит и Булагат). Когда Чингисхан вернулся, ему рассказали о найденных детях, и он решил их усыновить [ЦВРК. Общий архивный фонд. Д. 1805д]. Интересно, что в этом предании рационализируется мотив чудесного рождения Эхирита и Булагата: он объясняется хитростью жены Чингисхана, которая выдала своих внебрачных детей за сыновей налима и быка. В другом варианте этого предания матерью Эхирита и Булагата называется жена Хабато Хасара, брата Чингисхана, которая тем же образом прячет детей, рождённых во время долгого отсутствия мужа [Жамцарано 2011: 45].
Примечательны генеалогические предания хори-бурят, в которых Чингисхану отводится нетипичная для него роль: если обычно великий хан выступает всеобщим родоначальником, то хори-буряты считают его одним из потомков своего праотца Хоридоя (или Хори). В преданиях говорится, что легендарная праматерь рода Борджигин Алан-Гоа была дочерью Хоридоя, а следовательно – и Чингисхан принадлежит к числу его потомков [Небесная дева лебедь 1992: 165]. Бурятский Хоридой здесь, очевидно, отождествляется с Хорилартай-мэргэном из монгольских хроник. Есть примеры фольклорных текстов, в которых прямо говорится о принадлежности Чингисхана к племени Хори. Так, в одной народной песне о нём поётся:
Буряадхан гарбалай Шэнгэс хаамнай
Баруунхан хуасайн зээ юмэ.
Имеющий бурятское происхождение Чингис-хан наш
Приходится внуком [роду] баруун хуасай [Дампилова 2022: 215].
Наряду с преданиями о родственной связи различных этнических групп монголов с Чингисханом существуют тексты, возводящие к нему генеалогию некоторых других народов – например, казахов или киргизов [Потанин 1881: 164–165; Потанин 1883: 230; Чингис хааны тухай домгууд]. В этих преданиях говорится, что однажды сын Чингисхана тайком пробрался к его жене и, будучи неузнанным, вступил с ней в половую связь. Позднее его выдаёт отметина, оставленная на его теле женой Чингисхана, и хан прогоняет своего сына (иногда – приказывает казнить, но слуги хана исполняют приказ не до конца, ограничившись изгнанием преступника). После этого отвергнутый сын становится родоначальником нового народа.
Отдельную категорию преданий составляют тексты о происхождении от Чингисхана правящих династий великих государств. Например, есть предание, что четверо сыновей Чингисхана стали правителями четырёх разных стран: тибетским Далай-ламой, китайским императором, тюркским каганом и русским царём [Потанин 1883: 232].
Особенно явно прослеживается некогда распространённая среди восточных бурят традиция считать российских правителей из рода Романовых потомками Чингисидов. Есть разные версии предания о том, что основатель российской правящей династии был сыном Чингисхана [ЦВРК. Личный архивный фонд 36 (С. П. Балдаев). Д. 131. Л. 11; Небесная дева лебедь 1992: 167–168; Цыбикова 2022: 153]. В одной версии говорится, что во время похода Чингисхана на Русь он взял в жёны русскую императрицу, и последующие российские правители – прямые потомки Чингисхана, в другой – жена Чингисхана во время похода осталась в России и родила там сына, который стал русским царём, в третьей – Чингисхан встречает прекрасную девушку, изначально явившуюся ему в облике лисицы, у них рождается сын, и он по велению отца становится правителем России, известным под именем Пётр I (заметим, что этот правитель занимает особенное место в исторической памяти бурят в связи с поездкой хоринцев в Москву в 1702–1703 гг. и в фольклоре встречается утверждение, что именно Пётр Iпринял бурят в российское подданство [Памятники фольклора 2015: 277]). Вероятно, рассказы о происхождении русских царей от Чингисхана могли выполнять в бурятской культуре функцию «обосновывающей памяти» (см. [Ассман 2004: 83]), легитимируя переход бурят из-под власти монгольских ханов в подданство «Белого царя», который в свете таких преданий также обретал право на власть в Монгольском мире. Связь представлений о родстве русского царя с Чингисханом и памяти о принятии российского подданства в бурятском фольклоре подтверждают сами тексты преданий: в одном из них за рассказом о воцарении сына Чингисхана в России следует эпизод, в котором буряты приходят проситься к нему в подданство, в другой версии утверждается, что Пётр I покровительствовал бурятам, поскольку имел монгольское происхождение. Есть основания полагать, что в распространении этих представлений была заинтересована бурятская элита, инкорпорированная в российскую систему власти: например, по некоторым сведениям легенду о русском царе – потомке Чингисхана сочинил в XIX в. Аюши Саагиев, один из авторов исторических хроник хори-бурят [Цыдендамбаев 1972: 61]. Впрочем, идея о том, что российские правители – это наследники Чингисидов, была распространена и в культуре других народов России и соседних стран, которые таким образом объясняли переход власти на обширной территории Евразии от одной империи к другой [Трепавлов 2007: 94–100].
Как и в преданиях предыдущих двух групп, в генеалогических преданиях с участием Чингисхана в первую очередь проявляется его созидающая, порождающая функция, которая здесь реализуется через генеалогические построения, возводящие происхождение современных этнических общностей и отдельных привилегированных родов к Чингисхану. Вместе с тем помещение Чингисхана в различные генеалогии также, по всей видимости, мотивируется желанием повысить символический статус своей группы, обосновав её причастность к великому правителю. В некоторых случаях – как это показывает пример бурятских преданий о русском царе – потомке Чингисхана – возведение генеалогии правящей династии к Чингисхану могло легитимировать определённый политический порядок.
Заключение
Итак, мы видим, что представления о Чингисхане в фольклоре монгольских народов основаны на устойчивых фольклорно-мифологических структурах, которые, несомненно, «бытовали в Центральной Азии задолго до появления реального Чингисхана» [Жуковская 1988: 629]. К этим представлениям относятся мотивы, формирующие фольклорную биографию Чингисхана, наделяющие его функциями культурного героя, лежащие в основе топонимических и генеалогических преданий с участием Чингисхана.
В свете современных знаний о мифологии и исторической поэтике фольклора мы можем определить, что фольклорная «память» о Чингисхане производится путём проекции на его фигуру комплекса представлений, традиционно связанных с образом первопредка-демиурга – культурного героя. Согласно концепции Е. М. Мелетинского, изначально «представления об этих трёх категориях переплетены между собой, вернее – синкретически нерасчленены» [Мелетинский 2000: 178]. Соединены они и в фольклорном образе Чингисхана, который, живя в некоторое «изначальное время» и обладая чудесной, необычной – как и подобает мифологическому герою – биографией, осваивает, преобразует и означивает окружающий мир, создаёт важные предметы культуры, совершает действия, которые в дальнейшем превратятся в обычаи и обряды, даёт начало современным этническим группам и династиям, в целом – закладывает основы существующего миропорядка.
Не удивительно, что многие сюжеты, в которых фигурирует Чингисхан, не являются специфичными только для этого персонажа. Вместо него в них может фигурировать Будда, Гэсэр, другие легендарные представители монгольского правящего рода – в общем, любые персонажи, также рассматриваемые в традиции в качестве первопредков, демиургов, культурных героев, ведь закономерности фольклорной памяти «допускают свободную циркуляцию атрибутов и предикатов внутри одного класса персонажей» [Неклюдов 2007].
Можно заключить, что память о Чингисхане в фольклорной традиции монгольских народов сформировалась на основе традиционных представлений о первопредках-демиургах – культурных героях, к числу которых был отнесён и легендарный правитель. Большинство реальных подробностей жизни Чингисхана оказались за рамками этих мифологических представлений, а его фольклорный образ и биография составлены в основном из набора черт и мотивов, традиционно приписываемых героям данного типа.
Источники
ЦВРК – Центр восточных рукописей и ксилографов Института монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения Российской академии наук.
Литература
Ассман 2004 – Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / пер. с нем. М. М. Сокольской. М.: Языки славянской культуры, 2004. 368 с.
Басангова 2012 – Басангова Т. Г. Культурный герой в мифологии калмыков // Мир Центральной Азии – 3: сб. науч. ст. Улан-Удэ; Иркутск: Оттиск, 2012. С. 616–619.
Бичеев 2021 – Бичеев Б. А. Образ Чингисхана в художественной традиции кочевых культур // Вестник Калмыцкого университета. 2021. № 2 (50). С. 57–66.
Владимирцов 1910 – Владимирцов Б. Я. Этнографические мелочи из жизни монголов: I. Водка. II. Табак // Живая старина. 1910. Т. 19. Вып. 1–2. С. 172–175.
Гесериада 1935 – Гесериада: Сказание о милостивом Гесер-Мерген-хане, искоренителе десяти зол в десяти странах света / Пер., вступ. ст. и коммент. С. А. Козина. М.; Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1935. 245 с.
Дампилова 2022 – Дампилова Л. С. Маркеры этничности в песнях бурят о Чингис-хане // Монголоведение. 2022. № 1. С. 212–222.
Дампилова, Дамбийхорлоо 2018 – Дампилова Л. С., Н. Дамбийхорлоо. Мифологические мотивы в преданиях и легендах о Чингисхане // Республике Бурятия – 95 лет: Сборник научных статей, Улан-Удэ, 30 мая 2018 года / Науч. ред. Б. В. Базаров. Улан-Удэ: Бурятский научный центр Сибирского отделения РАН, 2018. С. 279–281.
Ёндон, Сазыкин 1986 – Ёндон Д., Сазыкин А. Г. Одно из тибето-монгольских дидактических сочинений о происхождении водки и вреде пьянства // Mongolica. Памяти академика Бориса Яковлевича Владимирцова (1884–1931). М.: Наука, 1986. С. 232–251.
Жамцарано 2011 – Жамцарано Ц. Путевые дневники. 1903–1907 гг. Улан-Удэ: Республиканская типография, 2011. 264 с.
Жуковская 1988 – Жуковская Н. Л. Чингисхан // Мифы народов мира: энциклопедия: в 2-х т. 2-е изд. Т. 2: К–Я. М.: Советская энциклопедия, 1988. С. 629.
Козин 1941 – Козин С. А. Сокровенное сказание: Монгольская хроника 1240 г. под названием Mongol-un niγuča tobčiyan. Юань чао би ши: Монг. обыденный изборник. Т. 1. Введение в изучение памятника. Перевод, тексты, глоссарии. М.; Л.: Изд-во Акад. наук, 1941. 620 с.
Легенды о Чингисхане 2009 – Легенды о Чингисхане в устной традиции / пер. А. Д. Цендиной // Чингисиана: свод свидетельств современников / Пер., сост. и коммент. А. Мелехина. М.: Эксмо, 2009. С. 429–442.
Лубсан Данзан 1973 – Лубсан Данзан. Алтан тобчи («Золотое сказание») / Пер. с монг., введ., коммент. и прил. Н. П. Шастиной. М.: Наука, 1973. 440 с.
Мелетинский 2000 – Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. 3-е изд., репринтное. М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2000. 407 с.
Мифы, легенды и предания 2017 – Мифы, легенды и предания калмыков = Хальмгудын домгуд, домг үлгүрмүд болн тууҗс. М.: Наука – Восточная литература, 2017. 367 с.
Небесная дева лебедь 1992 – Небесная дева лебедь: Бурятские сказки, предания и легенды / сост., запись И. Е. Тугутова, А. И. Тугутова; перевод и предисл. А. И. Тугутова; комм. И. Е. Тугутова, А. И. Тугутова, Л. Н. Нуркаевой (Б-ка «Сибирская живая старина»). Иркутск: Восточно-Сибирское книжное изд-во, 1992. 368 с.
Неклюдов 2007 – Неклюдов С. Ю. Заметки об «исторической памяти» в фольклоре // АБ-60. Сборник к 60-летию А. К. Байбурина (Studia Ethnologica. Труды факультета Этнологии. Вып. 4). СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2007. С. 77–86. URL: https://ruthenia.ru/folklore/neckludov46.htm (дата обращения: 02.02.2024).
Памятники фольклора 2015 – Памятники фольклора монгольских народов: в 10-ти томах. Том IV. Легенды и предания / гл. редактор Н. Ц. Биткеев; отв. ред.: А. Н. Биткеева, П. Ц. Биткеев; сост.: Д. Э. Басаев, Т. Баясгалан, Л. Ц. Малзурова, С. Д.-Н. Малзурова, Д. Д.-Н. Малзурова, Л. Ц. Санжеева. М.: ИМЛИ РАН, 2015. 651 с.
Потанин 1881 – Потанин Г. Н. Очерки северо-западной Монголии. Вып. II. Материалы этнографические. СПб.: Типография В. Киршбаума, 1881. 181 с.
Потанин 1883 – Потанин Г. Н. Очерки северо-западной Монголии. Вып. IV. Материалы этнографические. СПб.: Типография В. Киршбаума, 1883. 1026 с.
Санджэ-Сурун 2017 – Санджэ-Сурун (Раднаева Г. Ж.). Вечный круговорот времён (Из жизни народа) = Yе сагуудай мүнхэ эрьесэ (Арад зоной ажабайдалhаа). Т. 6. Улан-Удэ: НоваПринт, 2017. 672 с.
Семь звёзд 2007 – Семь звёзд: калмыцкие легенды и предания / сост. Д. Э. Басаев. Изд. 2-е, стер. Элиста: Калмыцкое кн. изд-во, 2007. 414 с.
Сказания бурят 1890 – Сказания бурят, записанные разными собирателями. Иркутск: Тип. К. И. Ватковской, 1890. 160 с.
Смолев 1902 – Смолев Я. С. Бурятская легенда о Чингис-Хане в связи с названием некоторых местностей Забайкалья и сопредельной Монголии // Труды Троицкосавско-Кяхтинского отделения Приамурского отдела Императорского Русского географического общества. 1900 г. Т. 3. Вып. 1. Иркутск: Тип. газеты «Восточное обозрение», 1902. С. 78–93.
Трепавлов 2007 – Трепавлов В. В. «Белый царь»: образ монарха и представления о подданстве у народов России XV–XVIII вв. М.: Вост. лит., 2007. 253 с.
Хальбвакс 2007 – Хальбвакс М. Социальные рамки памяти / Пер. с фр. и вступ. статья С. Н. Зенкина. М.: Новое издательство, 2007. 348 с.
Хангалов 2004 – Хангалов М. Н. Собрание сочинений: в 3 т. Т. III. Улан-Удэ: Республиканская типография, 2004. 312 с.
Цендина 2004 – Цендина А. Д. Чингис-хан в устном и письменном наследии монголов // Монгольская империя и кочевой мир. Улан-Удэ: Бурятский научный центр Сибирского отделения РАН, 2004. С. 406–424.
Цендина 2007 – Цендина А. Д. Монгольские летописи XVII–XIX веков: повествовательные традиции. М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 2007. 272 с.
Цыбикова 2022 – Цыбикова Б.-Х. Б. Образ Чингисхана в фольклоре бурят // Томский журнал лингвистических и антропологических исследований. 2022. Вып. 3 (37). С. 149–159.
Цыдендамбаев 1972 – Цыдендамбаев Ц. Б. Бурятские исторические хроники и родословные. Улан-Удэ: Бурятское книжное издательство, 1972. 663 с.
Чингис хааны тухай домгууд – Чингис хааны тухай домгууд. URL: https://www.e-nom.mn/book?bid=OTUwenomOTUw (дата обращения: 02.02.2024).
Шаракшинова 1980 – Шаракшинова Н. О. Мифы бурят. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1980. 168 с.
Birtalan 2005 – Birtalan A. The Mongolian Great Khans in Mongolian Mythology and Folklore // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hung. 2005. Vol. 58 (3). Pp. 299–311.
Vansina 1985 – Vansina J. Oral Tradition as History. Madison: The University of Wisconsin Press, 1985. 256 p.
Оригинал статьи: Исаков А. В. Чингис-хан в фольклорных преданиях монгольских народов: мифологические рамки памяти // Монголоведение. 2024. Т. 16. № 2. С. 385–399.
Телеграм-канал "Бурятская литература с Александром Исаковым"