— А Александра, она совсем не такая. Ты по её эфемерной внешности не суди. Она на самом деле сильная и много чего может выдержать. Ты вот не поверишь: она, между прочим, даже сдала... А, ну, вот эти, ну, как они называются-то? Ну, нормативы какие-то спортивные, что ли?
Профессор разволновался и сердито посмотрел на ни в чём не повинного приятеля.
— Ну, как ты ничего не знаешь? Ведь все сейчас это знают!
— Александра! — взревел он, увидев пробегающую мимо дочь. — Как называется то, за что тебе значок повесили? Ну, с которым ты недавно ко всем приставала, хвасталась!
— ГТО, папочка! Это называется «Будь готов к труду и обороне!» — воскликнула девушка, звонко рассмеялась и, вбежав на веранду, обняла сидящего отца за плечи.
Приятель Елисея Матвеевича невольно залюбовался восемнадцатилетней девушкой. Чуть вытянутое лицо, на котором при улыбке образовывались милые ямочки, было безусловно красиво. Карие глаза лучились, а идеально ровные зубы, кажущиеся ещё белее на загорелом лице, как будто подсвечивали и без того светлое открытое личико. И длинные тёмные волосы, которые вились и вообще, казалось, жили своей независимой жизнью, не стянутые ни лентами, ни резинками, ни гребнями. Волосы, густые, блестящие, были достойной рамой для этой очаровательной картины.
Александра была прекрасна, юна и бодра — так же, как и шестидесятые годы, в которые она, пережившая войну грудным младенцем и отряхнувшая её, как страшную мёртвую воду, легко впорхнула, вбежала, затанцевала в ритме модного тогда твиста.
Немного погрустив о своей полной неспособности к точным наукам и поняв, что к великолепным всесильным физикам ей при всём её желании не примкнуть, она поступила в педагогический институт. Училась легко и весело, как делала всё в своей жизни. Закрутив во время студенчества несколько лёгких, прозрачных, как слеза, романов, она изящно и непринуждённо выскользнула из них, не повредив своей репутации и совершенно никого не обидев.
— Александра, — строго выговаривал отец, уже совсем седовласый старец, пытаясь грозно смотреть на свою несерьёзную дочь.
— Ты собираешься браться за ум?
— Конечно, папочка, — хохотала Саша. — Вот сейчас влюблюсь по самые уши, надену длинную-длинную юбку и нарожаю тебе внуков полное лукошко.
Елисей Матвеевич покачивал головой и думал, что, пожалуй, несмотря на всю свою кажущуюся легкомысленность, если уж Александра в кого и влюбится, то это будет глубоко и сильно. Как показала жизнь, старый профессор хорошо знал свою дочь и совсем не ошибся.
— Сашок, я наконец-то выхожу замуж! Витька всё-таки сделал мне предложение, — кричала в трубку институтская подруга Зина. — Обязательно приходи на нашу свадьбу, слышишь?
Конечно, Александра пришла. В тёмно-зелёном платье с пышной юбкой, которая невероятно шла к тёмным волосам, убранным по моде того времени в высокую пышную причёску. Девушка была невероятно привлекательна, а ямочки на щеках, которые показывались при каждой её улыбке, просто не давали оторвать от неё взгляд.
Неудивительно, что фотограф, работавший на свадьбе, то и дело поворачивался в её сторону, ловя в объектив то фигуру, то лицо. Александра на него особого внимания не обратила. Ну, работает человек, работает. Довольно высокий, широкоплечий, лохматый — как это принято у всех, кто мнит себя великими творцами, — он почти всё время прижимал к лицу огромный явно заграничный фотоаппарат с диковинным длинным видоискателем, так что при всём желании разглядеть его лицо было почти невозможно.
И всё же Саша нет-нет да чувствовала на себе пристальный взгляд, который мешал ей беззаботно веселиться. Несколько раз перехватив его, она подошла к счастливой невесте.
— Зинка, ты где этого фотографа взяла? На какой толкучке?
— Да ты что? Знаешь, сколько я за ним гонялась? Это же сам Самарин. Ну, Антон Самарин. Не знаешь?
Зина возмущённо всплеснула руками, поражённая невежеством подруги.
— Ну ты даёшь, а ещё профессорская дочка. Ты скоро совсем со своими сопливыми учениками от жизни отстанешь. Это же сейчас самый модный молодой художник. У него уже несколько персональных выставок было.
— А чего же он на свадьбе калымит, если такой весь модный и персональный? — удивилась Саша.
— Ну, это его личное дело. Художники, они знаешь, тоже кушать хотят. Зато у меня будут такие свадебные фотографии, что все закачаются.
До конца праздника Саша продолжала чувствовать на себе его взгляд. Правда, теперь, когда она узнала, что это не просто парень с камерой, а почти знаменитость, такое пристальное внимание с его стороны перестало её раздражать, а даже слегка пощекотало самолюбие.
— Ну, Сашка, — сообщила Зина через несколько дней, — похоже, ты произвела на Самарина впечатление. У меня на половине фотографий — ты, одна сплошная ты.
Зина рассмеялась.
— Я удивляюсь, как на наши с Витькой фото тебя не впихнул. Прям не свадебный салон, а твоя персональная выставка.
Через несколько дней Александру ждал ещё более сильный шок.
— Александра, срочно собирайся и приезжай на фотовыставку в Доме журналистов!
В голосе хорошего знакомого звучал настоящий восторг, и вообще парень, известный своей выдержкой, был явно взволнован.
— Лёш, да я как-то не очень фотографии люблю, — замялась она. — Спасибо, но я не поеду.
— Нет, вот как раз ты и должна приехать, просто обязана!
Парень почти кричал.
— Быстро!
Перепугавшись такого напора, Саша наспех оделась и, поймав такси, приехала в огромный выставочный зал, где проходила большая фотовыставка. Название она не заметила — что-то вроде «Легенды шестидесятых».
Алексей, звонивший ей и так напугавший, нетерпеливо ждал у входа и, не говоря ни слова, схватил за руку, потащил по череде залов.
— Лёшка, да что происходит? Объясни ты толком!
Она не успевала за ним, начала задыхаться и чуть не сломала каблук. Вдруг он резко остановился, выдохнул, взял её за плечи и повернул к висящей на стене огромной фотографии. Это был её портрет.
Когда она посмотрела на фото, ей вдруг пришла в голову забавная мысль: а я, оказывается, совершенно напрасно считала себя нефотогеничной. Очевидно, дело не во мне, а в том, кто фотографирует.
На фото она смотрела прямо в объектив и весело, искренне и невероятно заразительно смеялась всем лицом, каждой его черточкой. Невозможно было в ответ хотя бы не улыбнуться. Все вокруг улыбались, переводя глаза с портрета на оригинал и обратно. За спиной раздалось смущённое покашливание, и мягкий, негромкий мужской голос произнёс:
— Вы простите мне эту вольность.
— Что?
Она повернулась к говорящему. Перед ней стоял высокий молодой широкоплечий мужчина. Правильные черты лица, чуть заметная тёмная щетина, которая подчёркивала скулы и чуть впалые щёки, и, главное, тёмно-зелёные глаза, которые мягко мерцали на его смуглом лице, как два изумруда, чуть присыпанные пеплом.
Он был бы очень красив, безусловно, если бы его лицо не портил едва заметный тонкий, но всё же видимый шрам, выскакивающий из-под волос на правый висок, чуть задевающий бровь и прячущийся под подбородком. Казалось, шрам нужен был, чтобы немного приглушить красоту этого лица. Но каким-то образом он придавал ему ещё большую мужественность.
Ему даже шрам идёт, — с чисто женским чувством подумала Александра.
— Позвольте представиться: меня зовут Антон Самарин, я художник и фотограф.
— Да, я помню вас на свадьбе, — кивнула она. — Этот снимок…
Она оглянулась и кивнула на стену.
— Он ведь там сделан!
Антон кивнул и, чуть споткнувшись, произнёс:
— Я подошёл, чтобы узнать ваше мнение по поводу фотографии. Вам нравится? И самое главное — вы не против того, что ваш портрет выставлен здесь?
— А вам не кажется, что вы спрашиваете об этом несколько поздновато, после того, как портрет увидела полгорода?
Усмехнулась она, продолжая невольно любоваться мужчиной.
— О, да, я виноват, просто искушение было слишком уж велико.
Он с мольбой посмотрел ей в глаза и горячо заговорил:
— Я напечатал этот портрет и не спал трое суток, просто не мог. Сидел и смотрел на него, на вас, и вдруг понял, что должен показать его людям, иначе я просто сойду с ума, понимаете?
— Нет, не понимаю, — засмеялась Саша. — Если честно, мне кажется, вы всё-таки немного того. Да, наверное, это после той свадьбы, на которой вы были.