— С тех пор я не могу ни писать, ни фотографировать, понимаете? Это какое-то наваждение. Перед глазами всё время стоите вы. Только вы. Я не знаю, что со мной. Вернее, я знаю, но боюсь себе в этом признаться.
Она смотрела в его зелёные глаза, пыталась оторвать от них свой взгляд, но не могла. Они стояли посреди выставочного зала, вокруг них, обтекая справа и слева, двигались людские потоки, а им казалось, что они здесь только вдвоём.
Фотопортрет Александры стал знаменитым. Он занял первое место на нескольких союзных и международных фотовыставках, был напечатан в журналах под названием «Юность 60-х». Но до этой шумихи ей не было ровно никакого дела. В мире больше не существовало ничего и никого, кроме Антона и неё самой.
В тот день они больше почти не разговаривали. Вышли с выставки и просто пошли по аллее — медленно и спокойно, как будто прислушиваясь к себе и друг к другу, боясь расплескать, рассыпать, растерять что-то невероятно драгоценное, к чему ещё не привыкли ни он, ни она. Он так же молча проводил её до дома и поцеловал руки — не подняв их к своим губам, а низко склонившись перед Сашей, как будто припадая к святыне.
Она лежала в темноте, смотрела в потолок и понимала, что прежней жизни уже не будет. Её просто больше нет. И вообще нет больше ничего, где нет этого удивительного лица с зелёными глазами и тонким шрамом.
Их отношения развивались странно. Было даже непонятно: отношение ли это или просто какое-то не совсем здоровое влечение друг к другу. Иногда они договаривались заранее, встречались в установленном месте и просто проводили в обществе друг друга какое-то время, вежливо и деликатно прикасаясь рука к руке. Иногда они просто пересекались на выставках, на книжных ярмарках, концертах. Сначала Саше казалось, что это действительно случайные встречи. Но позже, постоянно видя его рядом, она поняла, что Антон выслеживает её, как охотник добычу. Что он безошибочно идёт по её следу, как будто кожей чувствуя её присутствие.
Она уже почти не удивлялась, когда обнаруживала его в соседнем кресле в кинотеатре, за одним столиком в кафе или у окна автобуса.
— Ты следишь за мной? — спросила она его наконец.
Он быстро и охотно кивнул.
— Зачем?
— Потому что я не могу без тебя. Я люблю тебя, — хрипло ответил он.
— Хорошо, — кивнула она, — потому что я тоже больше не могу без тебя.
— А почему ты никогда меня не рисуешь? — спросила она однажды.
Они сидели на полу в мастерской и с упоением рылись в куче мелочёвки: кисточек, пустых или полуиспользованных тюбиков с краской, карандашей, брелков, магнитов, каких-то мелких предметов, назначение которых для Саши было загадкой.
Почему-то это называлось уборкой, хотя заканчивалось всегда одинаково. Они сваливали всё обратно в большую коробку и начинали целоваться.
— Не пишешь, — произнёс Антон, разглядывая очередной портрет.
— Правильно говорить — не пишешь. Художники не рисуют, а пишут.
— Ну так почему?
Она решила не отступать.
— Вот все великие творцы своих прекрасных дам увековечивали. Ну, например…
— Например…
К своему стыду она не смогла вспомнить ни одного подходящего примера.
— Джоконда! — вдруг выпалила она.
— Ну, во-первых, я пока не великий, и во-вторых, ты никакая не прекрасная, а так просто симпатичная.
Антон увернулся от запущенной в него кисточки.
— А в-третьих…
Тут он расхохотался так, что пришлось вытереть выступившие слёзы. Джоконда была женой торговца, и да Винчи писал её портрет за деньги — причём очень приличные, — а вовсе не из-за неземной любви.
— Сашка, ты же учительница. Стыд какой — такое не знать.
Он опять расхохотался.
— Ладно, ладно, умник, — заворчала она. — Так что насчёт моего-то портрета?
— А насчёт твоего портрета…
Он вдруг резко стал очень серьёзен.
— Боюсь, я никогда не смогу его написать. Если честно, я уже пробовал несколько раз. Не получается — у меня почему-то сразу начинают трястись руки. Фотографировать тебя я готов сутки напролёт, а писать не могу, и всё. Знаешь, ну его, этот портрет, я предпочитаю, чтобы со мной всегда был оригинал.
Он схватил её в объятия и закружил по мастерской.
Это был торжественный вечер, посвящённый юбилею какого-то художника.
— Сашка, приходи обязательно. Этот старый чудесный пень давным-давно был моим первым учителем, и он где-то берёт совершенно потрясающие свежие креветки, — бубнил Антон в трубку. — В общем, мы надеемся немного там покрутимся и по-тихому смоемся.
Вечер был организован очень мило. С небольшим фуршетным столом, на котором громоздились обещанные креветки — и правда изумительного качества. Антона упросили немного пофотографировать. И он, тайком от всех чмокнув её в висок, схватил аппарат и заскользил среди гостей, периодически лёгким движением сбрасывая со лба прилично отросшую прядь.
— Всё-таки в мужике должно быть что-то от пирата или разбойника, правда?
К Саше подошла одна из знакомых — не близких, но приятных. Молодая, красивая особа, из тех, кого негласно называют хищницами.
— Самарина даже этот ужасный шрам не портит.
Как нарочно, Антон повернулся в пол-оборота и выпрямился, нечаянно встав в небрежную и невероятно эффектную позу.
— Хорош, — девушка протяжно произнесла это слово и плотоядно улыбнулась.
— Хорош, — совершенно искренне, ликуя внутри, согласилась Александра.
Антон как будто почувствовал, что речь идёт о нём, отодвинул фотоаппарат от лица и улыбнулся, задорно подмигнув девушкам.
— Мальчишка, а ведь так и не скажешь, что у него уже ребёнку пять лет, — усмехнулась её собеседница.
Что с сердцем? Почему оно вдруг перестало биться? Эй, ты где? Ты что, с ума сошло? Я же не могу без тебя, без твоих ударов. Давай, давай, вспоминай, как это делается. Заводись, чёрт тебя подери совсем. Я не хочу умирать здесь, у всех на виду.
Спокойно думала Саша, внимательно прислушиваясь к мёртвой тишине внутри себя.
Если уж мне это суждено, лучше я сделаю это дома. Спокойно, без свидетелей. Я просто лягу и умру, потому что жить с этим, с этой болью, я, наверное, всё равно не смогу.
Она медленно, как будто у неё на голове стоял хрустальный сосуд, вышла из зала и поставила фужер с шампанским на столик. Двинувшись к выходу, она услышала сзади лёгкий жалобный звон. Оглянувшись, увидела, что фужер лежит на полу, разбитый вдребезги. Только почему-то картинка начала дрожать и расплываться у неё перед глазами.
Антон, увлечённый своим делом, не сразу заметил исчезновение Александры, а заметив, удивлённо поднял брови. Странно, что Сашка ушла вот так, не сказав ни слова.
— Антон, извините, вам просили передать.
Перед ним стоял невысокий мужчина-администратор, протягивая бумажный конверт. Антон удивлённо посмотрел на него и, почувствовав беспокойство, надорвал бумагу. На ладони выпал ключ от мастерской.
Он зашёл и остановился в нерешительности, не зная, как поступить, не решаясь подойти и прикоснуться к ней, не зная, может ли он это сделать, имеет ли на это право. Она подняла на него глаза и взглядом — раз и навсегда — запретила ему приближаться и прикасаться к себе.
И только она знала, чего ей стоил этот взгляд. Он всё понял, тяжело опёрся о стену, сполз вниз, сев на корточки.
— Просто выслушай меня. Я прошу тебя несколько минут, и всё. Потом я уйду и больше никогда тебя не побеспокою. Я хочу объяснить.
— Да, я женат, у меня есть законная жена, её зовут Вероника, и…
— Спасибо, — перебила его Александра. — Этого достаточно, мне больше ничего не нужно знать.
— Нет, послушай, ты обещала мне несколько минут, они ещё не истекли, Сашка.
Он рванулся к ней, но как будто наткнулся на невидимую стену, вспомнив про её запрет.
— Да, я женился на сокурснице по академии. Нам было по девятнадцать, мы были полными идиотами. Я, если честно, вообще плохо помню, как всё это случилось. Я практически проснулся мужем, даже не побыв женихом.
Он усмехнулся и махнул рукой, как будто отгоняя призрак.
— Саша, — произнёс он с мольбой, похоже прося разрешения подойти поближе.
Она отрицательно покачала головой.
— Ну и… вот мы… поваляли дурака, поиграли в мужа и жену… и доигрались.
— Ника забеременела. И ты оказался отцом, почти не побыв мужем, — горько пошутила Александра.
— Да, в общем-то, это недалеко от истины. Я не дал ей избавиться от беременности. Я не мог допустить этого, понимаешь? Малыш, мой малыш, мой сын родился. А потом выяснилось, что он… он не здоров. Но я же не могу бросить их вот так одних. О, Господи!
Антон спрятал лицо в ладонях, его плечи затряслись. Саше до дрожи захотелось подойти к нему, обнять эту лохматую, бедовую, дурную, но такую любимую голову и прижать её к себе. Она глубоко вдохнула и сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони.
Он замер так же внезапно, как и заплакал, отнял руки от лица и сердито вытер глаза рукавом. Интересно, но на его лице не было никаких следов, которые обычно оставляют слёзы. Только шрам чуть налился розовым и стал заметнее.
Он снова заговорил:
— Мы уже давно совершенно чужие друг другу люди. Да мы никогда и не были родными и нужными друг другу. Пойми, мы с Никой… Огромная ошибка друг друга. Я — её ошибка, а она — моя, и теперь мы оба платим за эту ошибку.
Она молчала долго-долго, как будто боясь произнести что-то такое, что поставит окончательную точку.
— И ты хочешь, чтобы теперь я тоже расплачивалась вместе с тобой?
Саша наконец смогла разлепить губы и произнести несколько слов.
— Нет, девочка моя, нет!
Он бросился к ней, как будто обрадовавшись, что она заговорила.
— Не называй меня так, — механическим голосом приказала она.
Он вздрогнул, как от удара.
— Саша…
Он встал и снова начал свои объяснения, но она опять остановила его.
— Скажи, ты поэтому так долго… так долго даже не подходил ко мне близко? Ты боялся? Не хотел? Не мог?
— Просто я знал, понимал, что сначала должен всё тебе рассказать, объяснить. Я был уверен, что ты поймёшь. Я столько раз собирался и в последний момент трусил, умолкал. Я так боялся, что ты испугаешься, что оттолкнёшь, убежишь. Ведь ты такая чистая, такая честная, Саша. Я боялся.
— А зря, — вздохнула она. — Всё-таки надо было рассказать всё самому и честно, в самом начале. Возможно, всё было бы по-другому.
Он, ободрённый спокойными и понимающими нотками в её голосе, поднял голову, вскочил и рванулся к ней — и опять как будто ударился о невидимую стену, подчиняясь её взгляду.