Слово «субботник» вызывало у Надежды скептическую усмешку. В её прежней жизни это означало обязаловку от агентства — выйти в корпоративных футболках, полчаса покривляться перед камерами с граблями для соцсетей, а потом разъехаться по своим делам. Фарс.
Поэтому когда Вера в ДК объявила: «Завтра идём помогать нашим старикам. У кого руки-то уже не те, а за оградой листьев нанесло и мусор», Надежда по привычке ждала подвоха. Но подвоха не было. Был простой список: баба Шура, ветеран тыла, ей забор покрасить; дед Федор, инвалид, у него хлам из сарая вынести да дрова аккуратно сложить.
И люди пришли. Не по разнарядке. Пришла Мария с двумя сыновьями-подростками, которые ворчали, но тащили вёдра с краской. Пришла Галина с мужем и лестницей-стремянкой. Пришли несколько старшеклассников из местного волонтёрского отряда — не пионеры с галстуками, а обычные пацаны в рваных джинсах, но с серьёзными, деловыми лицами.
Надежда пошла с ними, как в тумане, больше из чувства, что «так надо», чем от желания помочь. Ей поручили самое простое — подметать тропинку у дома бабы Шуры.
И тут началось то, что перевернуло все её представления. Дело было не в работе, а в отношениях. Баба Шура не стояла над душой с проверкой. Она вынесла на крыльцо графин с морсом и тарелку с домашним печеньем. «Кушайте, родные, сил набирайтесь». И в её глазах, выцветших от возраста, была не формальная благодарность, а настоящая, детская радость от того, что её не забыли. Что её дом и она сама кому-то ещё важны.
Рядом двое подростков красили забор. Сначала ковырялись, отвлекались. Потом втянулись, стали спорить, кто ровнее кладёт мазки. А когда закончили, отступили на шаг и замерли. На их лицах, обычно таких скучающих или нарочито крутых, появилось непривычное выражение — сосредоточенная гордость. Они сделали это. Своими руками. И это было красиво и полезно.
Дед Федор, опираясь на палку, обошёл свежевыкрашенный забор, хмыкнул и сказал хрипло: «Молодцы, орлы. Теперь хоть глядеть приятно». И этих слов, простых, мужских, оказалось достаточно, чтобы спины у пацанов выпрямились.
Надежда смотрела на эту картину. На старушку, разливающую морс, на мужиков, ловко орудующих топором у поленницы, на детей, которые не «отрабатывали часы», а учились быть нужными. Здесь не было ведущего с микрофоном, не было пафосных речей о «долге перед старшим поколением». Была тихая, ясная логика жизни: сильные помогают слабым. Опытные учат молодых. А молодые, помогая, учатся быть сильными и ответственными. И всё это — не для галочки в отчёте, а потому что иначе нельзя. Потому что завтра этим старикам будет тяжело, а эти подростки — они и есть завтрашние хозяева этого села.
Когда они, уставшие, но странно просветлённые, возвращались обратно, Надежда шла молча. Она смотрела на свои руки - они были грязными. Но впервые за долгие месяцы — полезными.
***
Тепло июньского вечера висело в воздухе, густое, как сироп. Надежда поливала свой цветник из старой жестяной лейки, и каждая капля, падая на бархатные лепестки петуний, отзывалась тихим удовлетворением где-то под грудью. Эшшольции, похожие на стайку ярких бабочек, распахнулись навстречу заходящему солнцу. Она купила рассаду у Марии, той, что набивала носки в ДК.
Внутри гаража, через открытое окно, доносился мерный гул болгарки из гаража. Евгений что-то резал. Их жизнь обрела странный, параллельный ритм. Она – у цветов, он – в своем железном царстве. Общались мало, но война шла уже не внутри дома, а где-то снаружи, и это было огромным облегчением.
Мысли ее были заняты предложением, которое прозвучало сегодня днем в Доме культуры. Люба, уже явно округлившаяся, с сияющей, немного испуганной улыбкой, призналась: «Надя, я скоро, наверное, сойду с дистанции. Доктор говорит, надо беречься». А Вера, положив на стол приказ о временном переводе, сказала просто:
— Предлагаю тебе, Надя, на время декретного отпуска Любы у нас поработать.
Паника нахлынула мгновенно, холодная и тошнотворная.
— Я не могу! — вырвалось у Надежды, и она сама испугалась этого детского, беспомощного тона. — Вера, я не могу веселить людей! Я… я сама еле держусь.
Вера посмотрела на нее не как начальник, а как подруга.
— Кто сказал, что веселить? — ее голос был спокоен и тверд. — Здесь, в этих стенах, сейчас никто не требует веселья. Людям нужно другое. Просто быть вместе. Организовать им пространство, где они не одни, где руки заняты, а мысли не разъедают душу. Ты же это уже умеешь. Ты это уже делаешь. Только теперь справишься не как волонтер, а как тот, кто отвечает за то, чтобы это пространство было.
«Ты справишься», — сказала Вера на прощание, не ожидая немедленного ответа.
Надежда не спала почти всю ночь. Ворочалась, гоняя по кругу одни и те же страхи. Она представила себя на сцене с микрофоном – и желудок свело судорогой. Нет, никогда! Потом она представила тот же зал ДК, но без сцены. Столы. Женщины за сетками. Дети за поделками. И себя не в центре, а рядом. Координатором. Тем, кто принесет ножницы, включит чайник, подскажет, где взять клей. Эта картина не вызывала паники. Она вызывала ответственность. Тяжелую, но понятную.
Утром она вышла на кухню разбитая, с темными кругами под глазами. Евгений уже пил чай, уткнувшись в телефон. На столе, рядом с его кружкой, лежал ее садовый секатор. Тот, что она уже собиралась выкинуть, с разболтавшимся шарниром. Он был чистый, с каплей машинного масла на рукоятке. Шарнир ходил туго-плавно, лезвия блестели, будто их заточили.
Женя ничего не сказал. Не «починил твой хлам». Не «на, пользуйся». Он просто положил его на стол, как факт. Как часть общего быта, который медленно, по крупицам, возвращался. Этот молчаливый, практичный жест стал решающим. Если Евгений, ее личный айсберг, может вот так, без слов, поддержать ее в ее маленьком сражении с сорняками, то, может, и она сможет? Не для себя - для других. Для Веры, для Любы, для этих женщин, для села, которое стало вдруг роднее.
Она позвонила Вере еще до обеда.
— Да, — сказала она, и голос ее не дрогнул. — Я попробую.
***
Реакция Евгения была… отсутствием реакции. В хорошем смысле. Когда она, запинаясь, за ужином сообщила, что оформляется в ДК на полставки культорганизатора, он лишь поднял на нее взгляд и кивнул.
— Логично, — произнес он, глядя в тарелку. — Ты там все равно каждый день пропадаешь.
В этих словах не было упрека, всего лишь констатация. И даже что-то вроде смутного одобрения: раз пропадаешь, значит, дело есть. Для него, человека дела, это был самый весомый аргумент.
Июнь пролетел в хлопотах. Надежда и забыла, что такое официальное трудоустройство! Медосмотр, санкнижка, копии документов, заявление, приказ… Она бегала между ДК, поликлиникой и сельской администрацией, чувствуя себя странно ожившей. Это были конкретные, понятные задачи, с четким алгоритмом. И они отвлекали от главной, томительной задачи – ожидания.
Ожидания двух событий. Артем написал коротко: «Отпуск обещают в конце июля. Точнее скажу позже». И Анна, ее невестка, ходила уже такой круглой, что, казалось, вот-вот лопнет. Скоро Надежда станет бабушкой. В сорок три. Мысль была настолько чужой, что не вызывала никаких эмоций, кроме легкого недоумения. Бабушка? Это же седые волосы, вязаные носки и пироги. У нее ничего этого не было. Был страх за сына, неуверенность в новой работе и цветник, который стал ее тихим пристанищем. «Поживем – увидим», — решила она, отгоняя непонятное волнение.
Каждый вечер она проводила у цветов. Поливала, пропалывала, прищипывала макушки у петуний, чтобы кустились пышнее. Земля под ногтями стала ее тайной, личной отметиной. Это был ее труд, ее красота, ее ответ хаосу. Ирисы отцвели, оставив после себя стройные стрелки листьев и чувство выполненного долга – они дожили-таки до своего звездного часа. Теперь набирали силу циннии, только-только выбросившие первые, еще бледные бутоны. Она разговаривала с ними шепотом: «Ну, давайте, красавицы. Покажите себя. К приезду Артема расцветите, ладно?»
Первый рабочий день наступил, как приговор. Сердце колотилось так, будто она снова выходила на сцену перед пьяной толпой. Вера встретила ее в кабинете, протянула простой листок – план на день.
— Сегодня у тебя только «Умелые ручки» в четыре. Дети от шести до десяти. Честно, Надь, ничего сложного. Пластилин, бумага, клей есть. Они сами знают, что делать. Твоя задача – быть в комнате, следить, чтобы не подрались и не съели пластилин. Поможешь, если попросят. Все.
— Но я не рукодельница! — чуть не взмолилась Надежда.
— И не надо быть, — улыбнулась Вера. — Ты – взрослый в комнате. Этого достаточно.
В четверть четвертого Надежда уже металась по маленькому кабинету для кружков, расставляя коробки с пластилином, проверяя, чтобы у всех были стеки и дощечки. Ладони были влажными. Она слышала детские голоса в коридоре, смех, топот маленьких ног. Ее бросало в жар.
Ребятишки ввалились гурьбой – восемь парней и девчонок, шумных, загорелых, пахнущих солнцем и детством. Они сразу рассаживались за столы, без церемоний, хватая любимые цвета пластилина.
— Здравствуйте, — сдавленно сказала Надежда. — Меня зовут Надежда Викторовна. Давайте… лепить что хотите.
Дети кивнули, не отрываясь от своего занятия. Они не смотрели на нее как на артистку или ведущую. Они видели просто взрослую тетю, которая сегодня здесь за главную. И это незнакомое, обыденное отношение немного успокоило.
Она села на стул в углу, стараясь дышать ровно. И наблюдала. Маленькие пальцы мяли яркие брусочки, рождая неуклюжих зверей, машинки, сказочные замки. И тут ее взгляд упал на мальчика лет семи, сосредоточенного и хмурого. Он лепил что-то угловато-зеленое. Очень старался. И у него получался… танк. Неуклюжий, с кривой башней, но узнаваемый.
Рядом с ним девочка, с двумя тоненькими косичками, лепила человечка. Не просто человечка. На его голове был шлем-каска, слепленная из серого пластилина.
Ком подкатил к горлу знакомой, тяжелой волной. В глазах потемнело. «Война. Они лепят войну. Она уже здесь, в этой комнате, в этих маленьких ладошках». Ей захотелось вскочить, сказать: «Давайте лучше слепим солнышко! Или котенка!» Запретить. Спрятать. Отгородить их от этого кошмара, как пыталась отгородить себя.
Но ноги не слушались. Она сидела, прикованная к стулу, глядя, как маленькие пальцы уверенно прилепляют танку дуло, как девочка старательно рисует стеком улыбку на лице своего «человечка в каске».
И тогда, сквозь панику, она услышала тихий, довольный голосок мальчика:
— Папа будет рад. Он сказал, у них такие есть.
Надежда медленно поднялась и подошла к его столу.
— Красивый танк, — сказала она, и голос ее не дрогнул. — А кто это?
Мальчик посмотрел на нее серьезными серыми глазами.
— Это мой папа. Он там, на войне. Он танкист. Он сильный.
Он произнес это с такой простой, непоколебимой гордостью, что у Надежды перехватило дыхание. Для этого ребенка зеленый комок пластилина был не символом смерти и ужаса. Это был папа. Самый сильный, самый главный человек в его мире. Такой же, как для нее Артем – не «участник специальной военной операции», а ее мальчик, который боится темноты и любит печенье с маком.
Она перевела взгляд на девочку.
— А у тебя кто?
— Мой папа, — прошептала девочка, не поднимая глаз от своей фигурки. — Он в каске. Чтобы его не ударило.
— Умница, — тихо сказала Надежда. — А давай, я помогу тебе сделать ремешок на каске? Чтобы крепче держалась.
Девочка кивнула, доверчиво протянула свой пластилиновый комочек.
Надежда взяла кусочек серого пластилина, раскатала тонкую колбаску и аккуратно обернула ее вокруг «головы» человечка. Ее пальцы, привыкшие к земле и ножницам, работали медленно, но точно.
— Вот так. Теперь не упадет.
— Спасибо, — улыбнулась девочка, и в ее улыбке было столько света, что Надежда на миг забыла про панику.
Она обошла остальных. Помогла одному прилепить колеса машине, другому – сделать уши зайцу. Она не говорила о войне. Она просто была сейчас в этой комнате. Взрослой, который может помочь сделать ремешок на каске. Который понимает, что за этим пластилиновым танком стоит не абстрактный «воин», а чей-то папа. Чей-то герой.
Когда занятие закончилось и дети, забрав свои творения, с шумом высыпали в коридор, Надежда осталась одна в тихом, заляпанном пластилином кабинете. Она села и смотрела на оставшиеся на столах кусочки цветной глины.
Открытие, которое к ней пришло было тихим, как шелест листьев за окном. Ее роль здесь, в этом Доме Культуры, в этой новой жизни – не скрывать правду. Не притворяться, что войны нет, что дети не скучают по отцам на фронте. Ее роль – помочь им прожить эту правду. Не сломаться под ее тяжестью. Помочь сделать ремешок на каске, чтобы она «крепче держалась». Организовать пространство, где можно слепить свой страх и гордость, и вынести это на свет, в кругу таких же детей, таких же матерей.
Она не веселила людей - она была с ними. И в этом «быть» оказалось и страшнее, и важнее любой праздничной программы.
Она прибрала со столов, сложила коробки. Из основного зала доносились звуки репетиции – Вера разучивала с женщинами новую песню. Жизнь кипела. Сложная, раненная, но невероятно живучая жизнь.
Выйдя на крыльцо, Надежда вдохнула полной грудью вечерний воздух. Ее ждал полив цветов. Завтра – подготовка к мастер-классу по плетению сетей для новых волонтеров. Послезавтра… А там видно будет. Она справится. Не потому что сильная. А потому что иначе нельзя. Потому что за ремешок на пластилиновой каске, за стежок на балаклаве, за каждый узел на маскировочной сети кто-то там, на передовой, держался чуть крепче. Или так ей хотелось верить. И этой веры, выстраданной, хрупкой, как первый бутон циннии, пока что хватало, чтобы сделать следующий шаг.
Друзья, это пятая глава моей книги "Надо жить". Все публикованные главы смотрите здесь
Как прочитать и купить мои книги смотрите здесь