— Свекровь решила, что я обязана. Муж поддержал. А я просто открыла дверь… и показала им выход.
Июль стоял такой густой и спёртый, что воздух в прихожей казался тяжёлым, как вата. Ольга только переступила порог, сбросила туфли, которые впивались в ногу, и уже услышала этот голос, ползущий из кухни, сладкий и липкий, как разлитый сироп:
— Олечка, наконец-то! Мы уж думали, ты сегодня ночевать на работе останешься. Всё для тебя стараемся, стряпаем, а ты… даже времени для семьи не находишь.
Лидия Петровна не поворачивалась, её спина, широкая, в цветочной кофте, была выразительна, как целый монолог. На кухонном столе, под висячей лампой, дымилась сковорода с котлетами, стояла миска с салатом, густо залитым чем-то белым. И окрошка. Квас в банке рядом. В такую-то жару.
Сергей, её муж, сидел, сгорбившись, над своей тарелкой, ковырял вилкой кусок варёной картошки. Поднял на неё глаза — быстрый, виноватый взгляд — и сразу опустил.
— Добрый вечер, — сказала Ольга, вешая сумку на стул. В сумке ноутбук, папки, вся её жизнь, которая теперь крутилась вокруг нового проекта, вокруг цифр, отчетов, ответственности. — Планёрка затянулась. Извините.
— Да мы уж привыкли, — вздохнула свекровь, наконец обернувшись. Улыбка у неё была поставленная, из тех, что не доходят до глаз. — Ты у нас важная птица стала. Начальница. Ну, садись, садись, остынет всё.
Ольга села. Не потому что хотела есть, а потому что надо было как-то заполнить эту паузу, это тягучее молчание, которое вот-вот должно было чем-то наполниться.
— Как там на работе-то? — оживился Валерий Иванович, свёкор. Он сидел напротив, аккуратно, по-военному, положив салфетку на колено. — Проект твой… двигается?
— Двигается, — кивнула Ольга. — Сложно, но двигается.
— Это к деньгам, значит, — деловито заключил он, отпивая квасу из стакана. — К деньгам всегда сложно. Но ты справишься.
«Справлюсь», — мысленно повторила Ольга. Но что-то в тоне Валерия Ивановича насторожило её. Эта деловитость была не простая.
— Вот и славно, — вступила Лидия Петровна, и голос её стал особенно вкрадчивым, проникновенным. — Раз у тебя, Оленька, всё так хорошо идёт, деньги водятся… Мы тут с Валерой думали. Понимаешь, беда у нас. Квартира-то наша совсем обветшала. То трубы текут, то обои отклеиваются. Ремонт нужен, капитальный. А пенсия… сами понимаете.
Ольга медленно положила вилку. Вот оно. Сердце у неё как-то странно ёкнуло, не от страха, а от знакомой, давней усталости. Она посмотрела на Сергея. Он не поднимал головы, уши у него покраснели.
— И что вы думаете? — спросила Ольга ровным, без выражения голосом.
— Мы думаем, — продолжила свекровь, наклоняясь через стол, будто доверяя великую тайну, — что тебе сейчас кредит взять — проще простого. Молодая, зарплата хорошая, должность. Одобрят в один момент. Миллион, ну, полтора… Для тебя же не деньги. А нам — спасение.
Тишина повисла густая, звонкая. Даже муха, бившаяся о стекло, на мгновение замерла.
— Вы хотите, чтобы я взяла кредит? На ваш ремонт? — уточнила Ольга, словно проверяя, правильно ли она расслышала.
— Ну, не на наш, а на общий! — поправила Лидия Петровна, разводя руками. — Мы же семья. Мы потом отдадим, постепенно. Поможем, чем сможем. Ты ж не оставишь в беде стариков?
Ольга вдруг рассмеялась. Коротко, сухо. Звук вышел какой-то неправильный, колючий.
— Потом отдадите? Лидия Петровна, вы в каком мире живёте? В каком «потом»? Вы на пенсии. Ваш «потом» — это моя ипотека на двадцать лет. Это мои нервы и моя ответственность перед банком.
— Ольга, — тихо, но твёрдо сказал Сергей. Говорил в тарелку. — Это мои родители. Им реально тяжело. Крыша течёт.
— И что? — Ольга повернулась к нему. — Пусть продают дачу. Ту самую, куда меня три раза за пять лет пригласили, и то в качестве рабочей силы для прополки грядок. Или ты, Серёж, можешь подрабатывать. Ты же полгода как без дела сидишь. «Ищешь себя», говоришь. Вот и ищи — в строительном магазине, с молотком в руках. Помоги им сам.
— Ты что, с ума сошла? — вспыхнул он, наконец подняв голову. В глазах — обида и злость. — Как я могу? У меня опыта нет!
— А у меня есть опыт по отдаванию последних денег? Есть. Получается, я и ипотеку плачу, и тебя содержа полгода, и теперь ещё твоих родителей ремонтировать должна? Я что, золотая жила?
— Никто тебя не заставляет содержать! — крикнул Сергей.
— Молчи, Серёжа, — властно перебила свекровь. Она смотрела на Ольгу не с обидой, а с холодным, изучающим взглядом. — Видишь, как она сразу? Сразу в позу. «Я, я, я». А про семью забыла. Жена должна быть плечом. Опорой. А не считать каждую копейку и тыкать мужу, что он без работы.
— Жена, — повторила Ольга, вставая. Стул с визгом отъехал назад. — Я вам что, жена или дойная корова? Вы знаете, Лидия Петровна, что самое мерзкое в вашем предложении? Не сумма. А то, что вы даже не спрашиваете. Вы ставите меня перед фактом. За ужином, под котлеты. Как будто я не человек, а какой-то аппарат по выдаче денег. Сергей молчит — значит, с вами заодно. Вы всё уже обсудили без меня.
— Обсудили, — хрипло сказал Валерий Иванович. — Семейный совет был. Ты на работе пропадаешь, когда с тобой советоваться?
— Значит, так, — голос у Ольги дрогнул, но она выправила его, заставила звучать твёрдо. — Я вам ничего не должна. Ни копейки. Ваша квартира — ваши проблемы. Хотите ремонт — решайте их. Без меня.
Она вышла из-за стола. Постояла, глядя на их лица: свекровь — побелевшая от ярости, свёкор — сжавший губы, Сергей — смотревший куда-то в сторону, в угол, где стоял холодильник.
— Я пошла, — сказала она просто. И вышла из кухни. Не в спальню, а в гостиную, а потом на балкон. Закурила. Руки тряслись.
Из кухни доносились приглушённые голоса. Сергея: «Мама, успокойся…» Свекрови, гневный, шипящий поток: «Вот до чего дожили… Благодарности никакой… Мы ей жизнь отдали, сына отдали…» Валерия Ивановича, ворчащего что-то неразборчивое.
Ольга затягивалась, смотрела на тёмный двор, на освещённые окна напротив. В одном — кто-то мыл посуду. В другом — сидели за столом, ужинали. Обычная жизнь. А у неё — взорвалось. Всё, что копилось годами: эти упрёки в чёрствости, эти шпильки про работу, эта вечная игра в «помоги родне», где она всегда должна, всегда виновата, всегда недостаточно хороша.
Сергей вышел на балкон. Стоял молча, прислонившись к косяку.
— Ну и наговорила ты, — произнёс он наконец. Без эмоций. Констатация.
— Правду, — ответила Ольга, не оборачиваясь. — Неудобную, да. Но правду.
— Они старые, Оль. Им страшно. Квартира разваливается.
— И что, я должна за это платить? Литерально? Почему это моя обязанность? Почему не твоя? Ты их сын.
— У меня нет денег! — вырвалось у него, с отчаянием. — Ты же знаешь!
— Знаю. Но и у меня их нет. Вернее, есть — на ипотеку, на коммуналку, на еду. На кредит для твоих родителей — нет. Не вписывается в мой бюджет. Понятно?
Он молчал. Потом сказал очень тихо:
— Я думал, мы семья. Что всё общее. И горе, и радость.
Ольга резко обернулась. Окурок полетел вниз, в темноту.
— Семья? Семья — это когда вместе. А не когда один пашет, а остальные сидят у него на шее и раздают указания. И горе у нас, Серёж, почему-то всегда общее — моё. А вот радости… твои родители как-то особо со мной не делились. Разве что когда ты работу потерял, а я получила повышение — так это было не радостью, а поводом для новых претензий. «Зазналась, мужа забыла».
— Не надо на них всё валить, — пробормотал он.
— А на кого? На тебя? Ты всегда на их стороне. Всегда. В любом конфликте. Я устала быть в этой семье чужой. Врагом, которого терпят из-за денег и квартиры.
— Это моя квартира, — вдруг сказал он. Глупо, как ребёнок.
Ольга рассмеялась. Искренне, горько.
— Сергей, ты в курсе, что ипотека на мне? Что первый взнос делала моя бабушка, ещё до свадьбы? Что ты за всё время ни разу не внёс ни рубля, потому что «неудобно, мало платят» или «деньги нужны на другое»? Какая это твоя квартира? Ты в ней живешь. Как постоялец.
Он отшатнулся, будто её слова были физическим ударом. Лицо исказилось.
— Вот как. Значит, я просто постоялец. Спасибо, прояснила.
И ушёл с балкона. Хлопнул дверью.
Ольга осталась одна. Стояла, смотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Внутри было пусто и холодно. Она понимала — точка невозврата пройдена. Сказано то, что годами боялись сказать. Обнажена подноготная.
На следующий день Сергей почти не разговаривал. Собирался куда-то. Бросал в спортивную сумку вещи.
— Уеду к родителям, — бросил он, не глядя на неё. — Надо помочь им составить смету на ремонт. Раз уж ты отказалась.
— Составляй, — равнодушно ответила Ольга, листая отчёт на ноутбуке. — Удачи.
Он постоял в дверях, будто ждал, что она его остановит, скажет что-то. Но она молчала. Молчал и он. Потом хлопнула входная дверь.
Тишина, наступившая после его ухода, была не мирной, а гулкой, как после взрыва. Ольга обошла квартиру. Всё было на своих местах, но всё казалось чужим. Диван, на котором они вместе смотрели сериалы. Фотография на тумбочке — они в Геленджике, смеются, загорелые. Она взяла фоторамку, посмотрела на своё прошлое лицо, на свою прошлую улыбку. Поставила обратно. Ничего не чувствовала. Ни злости, ни печали. Пустота.
Через три дня он вернулся. Не один. С Лидией Петровной.
Ольга открыла дверь, увидела их на площадке, и сразу всё поняла. По выражению их лиц. По тому, как Сергей не смотрел ей в глаза.
— Входите, — сказала она без эмоций, отступая.
Лидия Петровна вошла, как в завоёванную крепость. Осмотрелась.
— Мы тут, Олечка, с Серёжей поговорили серьёзно, — начала она, не снимая пальто. — И пришли к выводу, что так жить нельзя. Ты сама всех оттолкнула. От семьи.
— Я никого не отталкивала, — спокойно ответила Ольга. — Я просто отказалась платить за ваш ремонт.
— Дело не в ремонте! — повысила голос свекровь. — Дело в отношении. Ты ведёшь себя как чужая. Квартира «твоя», деньги «твои», проблемы родителей мужа — «не твои». Это не семья.
— А что, по-вашему, семья? — спросила Ольга, прислонившись к косяку. — Когда все ползут ко мне за деньгами, а я должна отдавать, потому что «так надо»? Это ваша модель. Не моя.
— Хватит, — тихо сказал Сергей. Он был бледен. — Ольга, я хочу развестись.
Слова прозвучали негромко, но отчётливо. Как приговор.
Ольга медленно кивнула.
— Понятно. Из-за денег. Из-за того, что я не дала.
— Не из-за денег! — крикнул он, и в его голосе прорвалась наконец боль, обида, всё, что копилось. — Из-за того, что ты нас не любишь! Ни меня, ни моих родителей! Ты живешь сама по себе! У тебя свой мир, в который ты никого не пускаешь! Работа, карьера, квартира… а мы так, фон!
Ольга слушала. Слушала и думала, как же всё перевёрнуто. Как они умудрились выставить её виноватой. Она, которая тянула всё на себе, которая молчала, когда её унижали, которая пыталась быть хорошей…
— Хорошо, — сказала она. — Разводимся.
— Так просто? — ехидно спросила Лидия Петровна.
— Да, — ответила Ольга. — Очень просто. Если я такая плохая, зачем вам со мной жить? Ищите другую. Послушную. Которая будет вас всех содержать и не пикнет.
— Насчёт квартиры, — перешёл к делу Сергей, избегая её взгляда. — Я тут прописан. И мы прожили здесь несколько лет. Это совместно нажитое.
Ольга снова кивнула. Она этого ждала. Ждала с того самого момента, как он ушёл к родителям.
— Это не совместно нажитое, Сергей. Ипотека оформлена до брака. Платежи шли только с моего счёта. У тебя нет ни одного платёжного документа. Ты можешь проверить.
— Но я вложил сюда силы! — закричал он. — Я делал ремонт на балконе! Я полки вешал!
— Да, — согласилась Ольга. — Ты вешал полки. За пять лет. И делал ремонт на балконе, который так и не закончил. Это твой вклад. Суд, конечно, оценит.
Он смотрел на неё с ненавистью. Настоящей, чистой ненавистью. И в этот момент Ольга поняла — того человека, за которого она выходила замуж, больше нет. Его съела, растворила в себе вот эта женщина, стоящая рядом, с торжествующим блеском в глазах. Его мать.
— Мы подадим в суд, — сказала Лидия Петровна твёрдо. — На раздел. Ты не думай, что так всё просто оставишь.
— Подавайте, — пожала плечами Ольга. И подошла к входной двери, широко её открыла. — А сейчас — выйдите. Оба. Обсуждать детали развода и суда мы будем через адвокатов. Мой дом — больше не место для этих разговоров.
— Ты выгоняешь меня? — недоверчиво спросил Сергей.
— Я показываю тебе дверь, — поправила Ольга. — Ты сам сделал выбор. Ты ушёл к ним. Оставайся с ними. А здесь тебе больше нечего делать.
Они вышли. Медленно, нехотя. Лидия Петровна что-то бормотала, что-то про «ещё пожалеешь». Сергей шёл, не оборачиваясь. Ольга закрыла дверь. Повернула ключ. Прислонилась лбом к прохладной деревянной панели.
И только тогда, в полной, оглушающей тишине, по её лицу потекли слёзы. Не от жалости к себе. Не от любви, которую потеряла. А от жгучего, невыносимого стыда. Стыда за то, что столько лет позволяла им себя унижать. За то, что называла это семьёй. За то, что не открыла эту дверь гораздо, гораздо раньше.
Суд назначили на двадцатое августа. Последняя неделя перед заседанием тянулась, как густой, липкий мёд. Ольга ходила на работу, возвращалась, собирала документы. Всё, что могло подтвердить: ипотека — её, платежи — её, первый взнос — от её бабушки. Даже квитанции за коммуналку, которые она аккуратно оплачивала все эти годы. Среди них не было ни одной с подписью Сергея.
Адвокат, молодая, строгая женщина по имени Ирина, просматривала папку и кивала.
— Всё чисто. Претендовать он может разве что на компенсацию за неотделимые улучшения. Эти ваши полки на балконе. Суд, если захочет, может назначить символическую сумму. Тысяч пять. Не больше.
— Пусть назначает, — сказала Ольга. — Лишь бы это кончилось.
— А родители? Они истцы третьи лица? — уточнила Ирина.
— Да. Требуют компенсации морального вреда. За то, что я испортила им сына и выгнала из семьи.
Ирина усмехнулась.
— Классика. Ничего, суд быстро разберётся. Главное — не вестись на провокации. Они будут стараться вывести тебя из себя. Показать суду истеричной, жадной.
— Постараюсь, — сухо пообещала Ольга.
Но по ночам она не спала. Ворочалась на слишком большой кровати, прислушивалась к тишине. Иногда ей казалось, что слышит, как скрипит паркет в коридоре — Сергей всегда ходил неслышно, но одна половица под ним предательски скрипела. Потом она понимала, что это ей чудится. Его здесь больше не было. Не было его запаха — табака и мужского геля для душа. Не было его носков, вечно валяющихся возле дивана. Не было его тихого храпа по ночам. Однажды она проснулась от того, что этот храп будто бы звучал где-то рядом, и сердце её бешено заколотилось — от надежды? от страха? Но это был просто шум лифта в шахте.
Она стала замечать мелочи. На дверце холодильника больше не было его глупых магнитов, которые он собирал в командировках. Их сняла она сама, в первую же ночь после ссоры, и выбросила в мусорное ведро. На полке в ванной стояла только её зубная щётка. Одинокий стакан. Она пила из него воду посреди ночи, и звук глотка в тишине был невыносимо громким.
На работе её хвалили. Проект выходил на финишную прямую. Начальник, Владимир Михайлович, пожилой, усталый мужчина, как-то вызвал её к себе и, глядя поверх очков, спросил:
— Ольга, у вас всё в порядке? Вы выглядите… измотанной.
— Всё в порядке, Владимир Михайлович. Семейные дела немного.
— А-а, — он понимающе кивнул. — Семейные. Самое трудное. Знаете, у меня дочь недавно развелась. Тоже эти суды, дележки… Гадость редкостная. Но знаете что? После дождя, пусть и с грозой, всегда легче дышится. Воздух очищается.
Она поблагодарила его и вышла. «Воздух очищается». Хотелось в это верить.
За два дня до суда позвонила Светка, её подруга со школьных времён. Голос у Светки был всегда громкий, раскатистый, как телега по булыжнику.
— Оль, привет! Что молчишь? Как дела в осаждённой крепости?
Ольга усмехнулась. Света всегда умела назвать вещи своими именами.
— Готовлюсь к штурму. Двадцатого суд.
— Блин, — выдохнула Света. — Серьёзно? До этого дошло? Ну ты даёшь. А он что?
— Он с мамочкой. Подали иск. На раздел моей же квартиры, представляешь?
— Представляю. У моего бывшего тоже амбиции были — хотел половину моей машины отсудить, на которой он только до магазина ездил за пивом. Судья ему так и сказал: «Молодой человек, вы не таксист, чтобы претендовать на транспортное средство». Посмеялись тогда. А тебе, я смотрю, не до смеха.
— Нет, — честно призналась Ольга. — Не до смеха. Чувствую себя… грязно. Вот как будто меня выволокли на помойку и там судят. За то, что я не дала себя обокрасть.
— Не дала — и правильно! — рявкнула Света. — Ты им что, родня? Альтруистка? Нет. Значит, нечего вешать на тебя своих долговых обезьян. Держись, Оль. И главное — в суде не плачь. Они на это и рассчитывают. Увидит судья, что ты тряпка, — может, и склонится на их сторону из жалости. А ты не тряпка. Ты — булыжник. Твёрдый, поняла?
— Поняла, — улыбнулась Ольга в трубку. — Булыжник.
— Ну вот и славно. Позвони после, расскажешь. А я за тебя держу кулаки. И не только я.
Ольга положила трубку. Слово «булыжник» почему-то придало ей сил. Да, она чувствовала себя каменной. Оцепеневшей. Но камень — это тоже сила. Он не гнётся.
Накануне суда она достала старую коробку с фотографиями. Не свадебными — те она убрала сразу. А просто со снимками за эти годы. Вот они на пикнике. Сергей жарит шашлык, она, смеясь, отмахивается от дыма. Вот на море. Она в соломенной шляпе, он строит рожицу. Вот просто дома. Она за ноутбуком, он смотрит телевизор. Обычные моменты. Из которых когда-то складывалась жизнь.
Она смотрела на эти картинки и ждала, когда нахлынет боль, тоска, сожаление. Но ничего не приходило. Только лёгкое недоумение. Кто эти люди? Эти двое, которые улыбаются в камеру? Куда они делись? Она не могла связать того, загорелого, смеющегося мужчину на фотографии, с тем бледным, злым человеком, который требовал у неё часть квартиры. Не могла связать ту, беззаботную девушку в шляпе, с собой нынешней — собранной, холодной, сидящей ночами над банковскими выписками.
Она убрала фотографии обратно в коробку и отнесла её на антресоль. Пусть полежит там. Может, когда-нибудь, лет через десять, она её откроет и что-нибудь почувствует. А сейчас — нет. Сейчас надо было быть булыжником.
Двадцатого августа стояла невыносимая жара. Воздух дрожал над асфальтом. Ольга надела строгий тёмно-синий костюм — не новый, но хорошо сидящий. Туфли на невысоком каблуке. Причесала волосы, собрала в тугой узел. Смотрела на себя в зеркало. Лицо было бледным, под глазами — тёмные круги, но глаза горели ровным, спокойным светом. Страха не было. Была сосредоточенность, как перед сложной презентацией.
В здании суда пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — тревогой, может быть. Она встретилась с Ириной у входа. Та быстро пробежала глазами по её внешности, кивнула.
— Отлично. Спокойна?
— Спокойна.
— Поехали.
В зале заседаний было душно. Окна открыты, но от этого было только хуже — с улицы тянуло раскалённым воздухом. На скамье истцов уже сидели они втроём: Сергей, Лидия Петровна, Валерий Иванович. Сергей был в той самой синей рубашке, которая ему всегда нравилась. Сидел, сгорбившись, смотрел в пол. Лидия Петровна — в светлом костюме, с высокой причёской, держалась прямо, с выражением оскорблённого достоинства. Валерий Иванович что-то тихо говорил ей на ухо.
Ольга села напротив. Не смотрела на них. Смотрела на стол судьи, на пустую темницу, куда скоро должен был войти человек, который решит эту бессмысленную тяжбу.
Судья вошёл быстро — женщина лет пятидесяти, с усталым, неумолимым лицом. Все встали, сели. Началось.
Адвокат Сергея, молодой, самоуверенный мужчина, заговорил первым. Голос у него был громкий, напористый. Он говорил о браке, о совместном ведении хозяйства, о том, что его доверитель вложил в улучшение жилищных условий «значительные силы и средства». Перечислил: покраска балкона, установка полок, замена смесителя на кухне. Говорил о «моральных страданиях», причинённых ответчиком, о том, что она «фактически выгнала мужа из дома», разрушила семью.
Ольга слушала, глядя в окно. На подоконнике сидел воробей, чистил клювом перья. Ей вдруг дико захотелось оказаться там, на улице, быть этой маленькой птичкой, а не вот этой женщиной, которую судят за то, что она не захотела кормить чужих взрослых людей.
Потом слово дали Лидии Петровне. Она встала, выпрямилась. Голос её дрожал от волнения, но она говорила чётко, выверенными фразами, как будто репетировала перед зеркалом.
— Уважаемый суд! Я, мать, просто не могу молчать. Мы приняли эту девушку в семью, как родную. Делились всем. А она… она с самого начала смотрела на нас свысока. Образованная, с деньгами. А мы — простые люди. И когда пришла беда, когда наша квартира стала буквально разваливаться, мы к ней за помощью. По-родственному. А она нам — в лицо дверью. И мужа своего, моего сына, выгнала. На улицу. Разве так поступают? Где её совесть? Мы требуем не только раздела имущества, мы требуем компенсации за моральный ущерб! За слёзы, за бессонные ночи! За сына, которого она искалечила морально!
Она села, вытирая платочком сухие глаза. Валерий Иванович одобрительно похлопал её по руке.
Судья что-то записывала. Потом подняла глаза на Ольгу.
— Ответчик, что вы можете сказать по существу иска?
Ольга встала. Взяла со стола папку, которую принесла.
— Уважаемый суд. Я не буду говорить о моральном ущербе. Потому что это не предмет данного разбирательства. Я буду говорить о фактах. — Она открыла папку. — Вот договор ипотечного кредита. Дата — за полгода до регистрации брака. Заёмщик — я. Вот выписки по счёту за все годы. Все платежи по ипотеке, все коммунальные платежи — с моего личного счёта. Ни одного перевода от моего мужа, Сергея. Вот справка из банка. — Она передала документы судье через секретаря. — Что касается «улучшений». Да, мой муж покрасил балкон. Лет пять назад. И не закончил, кстати, одну стену. Установил полки в кладовке. Заменил смеситель, который сам же и сломал. Все чеки на материалы — вот они. Оплачены мной. Он принёс их в магазин, я дала ему деньги. Все эти чеки у меня сохранены.
Она делала паузы, говорила медленно, чётко. Без эмоций. Просто излагала факты.
— Мои бывшие родственники просят меня взять кредит на ремонт их квартиры. Я отказалась. После этого мой муж ушёл из нашего общего дома к родителям. А затем подал иск о разделе имущества, которое никогда не было совместным. Всё, что у меня есть — моя квартира, моя работа — я заработала сама. До брака и во время него. Мой муж за последние полгода не работал вообще. Жил на мои средства. И теперь, по наущению своих родителей, пытается отобрать у меня то, что мне не принадлежало. Вот и все факты.
Она села. В зале было тихо. Судья перелистывала документы.
— Истец, — обратилась она к Сергею. — Вы можете подтвердить свои финансовые вложения в квартиру? Какими-либо платёжными документами?
Сергей молчал. Потом пробормотал:
— Нет. Но я же жил там… Я вкладывал труд…
— Труд, не подкреплённый финансовыми вложениями, при разделе имущества, приобретённого до брака, не учитывается, — сухо заметила судья. — У вас есть что-то ещё?
Он снова замолчал, беспомощно глядя на своего адвоката. Тот что-то быстро писал на листке.
Лидия Петровна не выдержала:
— Так это что же выходит? Человек жил, душу вкладывал, а его — как собаку — на улицу? И ничего ему не положено? Да как же так-то? Это же несправедливо!
— Гражданка, — строго сказала судья. — Вы уже высказались. Прошу соблюдать порядок.
Она ещё раз просмотрела бумаги, что-то обсудила шёпотом с помощником. Потом объявила:
— Суд удаляется для вынесения решения.
Ожидание длилось недолго, минут двадцать. Но для Ольги оно показалось вечностью. Она сидела, сцепив руки на коленях, смотрела на свои костяшки, побелевшие от напряжения. Не смотрела на ту сторону. Боялась встретиться с глазами Сергея. Не из страха, а из… брезгливости, что ли.
Судья вернулась, все встали.
— Решением суда, — зачитала она монотонно, — в исковых требованиях о признании имущества совместно нажитым и его разделе — отказать. Во взыскании компенсации за моральный вред — отказать. Взыскать с ответчика в пользу истца Сергея компенсацию за неотделимые улучшения жилого помещения в размере… пяти тысяч рублей.
Пять тысяч. За полки и краску на балконе.
Ольга почувствовала, как камень с её плеч свалился. Не радость, нет. Облегчение. Физическое, почти осязаемое.
— Это беззаконие! — закричала Лидия Петровна, но её уже унимал муж, хватал за руку. — Мы обжалуем! Мы дойдём!
Сергей стоял, опустив голову. Он выглядел не разгневанным, а… уничтоженным. Поражённым. Как будто только сейчас до него дошло, что он проиграл. Что он действительно ничего не получит. Что его козыри оказались фальшивыми.
Ольга собрала свои бумаги в папку. Ирина что-то говорила ей, улыбалась, поздравляла. Ольга кивала, но почти не слышала. Ей нужно было выйти. На воздух. Любым способом.
Она шла по коридору, когда её догнали.
— Ольга.
Она обернулась. Сергей. Один. Родители где-то сзади, у выхода, о чём-то горячо спорят с адвокатом.
— Что? — спросила она устало.
Он смотрел на неё. В его глазах была какая-то растерянность, детская обида.
— Ну вот. Ты добилась своего. Поздравляю.
— Я ничего не добивалась, Сергей. Я просто защищала то, что моё. Ты бы на моём месте поступил так же. Только раньше.
Он помолчал.
— Я не думал, что ты… такая.
— Какая? Жёсткая? Да, стала. Меня так жизнь научила. Твоя мама, кстати, хороший учитель.
Он вздрогнул, будто её ударили.
— При чём тут она?
— При всём, — просто сказала Ольга. — Она всегда была между нами. И ты всегда выбирал её. Не меня. Сначала — незаметно. Потом — всё откровеннее. А в итоге — вот. Ты даже в суд пришёл с ней, а не один. Как с адвокатом.
— Она мне мать!
— А я тебе кто была? — спросила Ольга. И сама удивилась ровности своего голоса. — Жена? Или просто источник ресурсов? Думаю, ты и сам уже ответил на этот вопрос.
Она повернулась, чтобы уйти.
— Оль! — крикнул он ей вдогонку. И в его голосе вдруг прорвалось что-то настоящее, неискусственное. Боль. — А ведь могло быть по-другому! Мы могли… просто поговорить! Без всего этого!
Ольга остановилась. Не оборачиваясь, сказала:
— Мы могли. Но для разговора нужны двое. А ты, Серёж, разговаривать разучился. Ты только слушал. Её.
И она пошла. По горячему асфальту, под палящим августовским солнцем. Не оглядываясь. Она шла домой. В свою пустую, тихую, но теперь наконец-то полностью свою квартиру. И чувствовала, как внутри тает лёд. Не от тепла. А от того, что всё кончилось. Война закончилась. И пусть победительница она чувствовала себя не триумфатором, а просто уставшим, измождённым человеком, который наконец-то может перевести дух.
Дома она первым делом сняла тесный пиджак, стянула с ног туфли. Постояла босиком на прохладном паркете. Потом подошла к окну, распахнула его настежь. Ворвался вечерний воздух, всё ещё тёплый, но уже с намёком на прохладу. С улицы доносились голоса детей, лай собаки, обычная жизнь.
Она достала телефон. Открыла чат, где была Лидия Петровна. Последнее сообщение от неё было две недели назад: «Жди сюрприза, дорогая».
Ольга набрала сообщение. Медленно, тщательно подбирая слова.
«Лидия Петровна. Суд состоялся. Решение вы знаете. Эта квартира была, есть и останется моей. Прошу вас и вашего сына больше не беспокоить меня. Все вопросы — через адвокатов. Ключи, если остались у Сергея, можно передать через того же адвоката или оставить у консьержа. С уважением, Ольга».
Она перечитала. Нажала «отправить». И сразу же заблокировала номер. И номер Сергея. И номер Валерия Ивановича. Не из злости. А для того, чтобы это молчание, эта тишина, наконец, стали полными. Окончательными.
Потом она пошла на кухню, поставила чайник. Пока он закипал, она облокотилась о столешницу и смотрела в окно. На небе зажигались первые звёзды. Очень бледные, в дымке городского света.
Она думала о том, что завтра будет понедельник. Нужно будет идти на работу. Доделывать проект. Возможно, даже задержаться. Но теперь это будет её выбор. Её жизнь. Не украденная у кого-то, не отданная кому-то в счёт несуществующего долга. Её.
Чайник зашипел, выключился. Ольга заварила чай. Простой, чёрный, без ничего. Села за стол. Пила маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается внутри, согревая ту холодную пустоту, что сидела в груди все эти месяцы.
Она была дома. Одна. Но эта одна теперь не означало «одиноко». Это означало «свободно». Свободно дышать. Свободно решать. Свободно быть собой. Даже если эта «себя» оказалась немного твёрже, холоднее, чем она предполагала. Но зато — настоящей. Не согнутой под чужими ожиданиями.
Она допила чай, помыла кружку. Поставила на место. Всё на своих местах. Всё в порядке. Так, как она сама того хочет.
Конец.