— Оформи кредит под залог. Маме надо вылезти, а то совсем задавят, — выпалил он, не глядя на неё, будто слова эти были горячими углями во рту.
Было двадцать второе октября, за окном месиво из жёлтых листьев и первого ночного заморозка. Ольга стояла, прислонившись спиной к холодильнику, и смотрела, как пар от только что закипевшей кастрюли стелется по потолку. Руки сами собой сложились на груди, будто защищались.
— Ясно, — сказала она ровно, почти без интонации. — Значит, так. Твоя мама, свои долги, а расплачиваться — моя жилплощадь. Логично. Прямо сказка.
Андрей сидел за столом, сгорбившись, вертел в пальцах выключенный телефон. Лицо у него было серое, усталое, под глазами лежали синие тени.
— Некуда ей больше, Оль. Понял бы ты… Она же на улице окажется.
— А кто говорил, что не окажется? — Ольга двинулась к плите, сняла кастрюлю, поставила на деревянную подставку. Звук вышел громкий, металлический. — Пусть идёт. Может, хоть мозги на место встанут. Набрала, продала, проиграла — а теперь пусть сыночек и невестка расхлёбывают. И постель постлали, и суп горячий, и тихую гавань обеспечили. Всё для мамочки.
— Не гни, — прошептал он, поднимая на неё глаза. В них стояла та самая виноватая беспомощность, которая бесила её уже несколько лет подряд. — У неё истерика. Давление под двести. Врача вызывали.
— У меня скоро тоже будет двести, — отрезала Ольга. — Ты хоть понимаешь, о чём просишь? Это же не твоя и не её хата. Это бабушкина. Моя. Единственное, что у меня есть. И ты предлагаешь её под залог пустить? Чтобы твоя мамаша, которая учит жить всех, кроме себя, могла и дальше туфли за пятьдесят тыщ покупать?
Он опустил голову. Молчание повисло тяжёлым, влажным полотном. С улицы донёсся рёхлый гудок грузовика, кто-то крикнул. Обычный двор, обычный вечер. А в их кухне трещало по швам всё, что ещё вчера казалось семьёй.
— Временем ж, — выдавил он наконец. — На полгода, максимум. Я подработаю, она… она тоже устроится куда-нибудь.
Ольга громко, с вызовом, рассмеялась. Смех вышел колючий, невесёлый.
— Устроится! В пятьдесят пять лет, с запросами княгини и трудовой книжкой, где три записи за последние двадцать лет? В продавщицы? Кассиршей? Она же сдохнет при одной мысли. Нет, её дело — советы раздавать. И деньги занимать. А наше — отдавать.
Она подошла к окну, отодвинула занавеску. На подоконнике, на стареньком вязаном пододеяльнике, спал рыжий кот Маркиз, её единственный безоговорочный друг. Он приоткрыл один глаз, зевнул и отвернулся к стене. Ему было всё равно. Ему хорошо.
— Она приедет в четверг, — тихо сказал Андрей, словно признаваясь в чём-то постыдном. — Вещи уже собрала.
— Значит, решение принято без меня, — констатировала Ольга. Она ждала этого, но внутри всё равно что-то остро, болезненно ёкнуло. — Ладно. Пусть приезжает. Но, Андрей, запомни как «Отче наш»: это временно. Месяц, два. Пока не найдёт комнату. Не квартиру — комнату. И ни о каком залоге моей квартиры речи не идёт. Это мой берег. И я с него не сойду.
Он кивнул. Слишком быстро. Слишком покорно. Она знала — этот кивок ничего не стоил. Это была лишь отсрочка перед большой битвой, которую он уже проиграл, не начав.
Светлана Петровна въехала в их жизнь, как поезд на полном ходу в тихий тупик. Было сырое, противное утро, небо висело низко, словно мокрая вата. Таксист выгрузил два огромных чемодана на вид дорогих, но потрёпанных, и коробку, перетянутую скотчем. Из машины вышла она — в длинном кашемировом пальто, в туфлях на каблуке, с безупречной, будто кукольной, укладкой. Запах дорогих духов ударил в нос ещё на лестничной площадке.
— Ой, родные мои, — голос у неё был сладкий, сиропный, с лёгкой хрипотцой. — Простите за беспокойство. Жизнь, знаете ли, злодейка такая. Забрала всё, что было.
Ольга, стоя в дверях в поношенных домашних штанах и растянутой кофте, почувствовала себя дворовой девочкой перед светской дамой. Светлана Петровна прошла мимо, легко, как пушинка, оставив на полу мокрые следы от каблуков.
— Уютненько, — обвела она взглядом прихожую, коридор, заглянула в гостиную. — Только обои, конечно, мрачноваты. Сейчас в моде светлые тона, виниловые. Они и моются хорошо.
— Мы и эти моем, — сказала Ольга, запирая дверь. — Когда руки есть.
Свекровь будто не услышала. Она уже снимала пальто, вешала его в шкаф, на самое видное место, рядом с пуховиком Ольги. Потом принялась расставлять на полочке в гостиной флаконы: крем для лица, для рук, для шеи, туалетную воду. Весь её маленький мирок, упакованный в хрусталь и позолоту, начинал осваивать территорию.
— А я, если честно, думала, у вас просторнее, — задумчиво проговорила она, устраиваясь в бабушкином вольтеровском кресле. Оно сразу стало выглядеть иначе — как трон. — Для молодой семьи маловато. Детей же планируете?
— Мы не планируем пока, — сквозь зубы ответила Ольга, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— А зря. Женщина без ребёнка — как дерево без плодов. Пустое.
Андрей стоял в дверях кухни, молчал. На его лице было написано страдальческое терпение. Ольга поймала его взгляд и увидела мольбу: «Не начинай. Пожалуйста».
Она не начала. Повернулась и ушла на кухню мыть посуду. Горячая вода, бьющая в ладони, успокаивала. Она смотрела в окно на голые ветки тополя и думала о бабушке. Та никогда не позволяла никому садиться себе на шею. «Оленька, — говорила она, — доброта — она как хороший чай. Крепкий, но с границей. Перестоял — горьким становится. Выпей и выбрось».
Первые дни Ольга пыталась быть этой «хорошей невесткой». Готовила отдельно, по просьбам Светланы Петровны («Я, знаешь, печень не очень, жирного не могу», «А соль мне вредна, давление»). Уступала ванную по утрам. Молчала, когда та переставляла вещи на кухне, говоря «а вот так будет практичнее». Но терпение было тонкой ниткой, и рвалась она на мелочах.
Как-то раз Ольга купила к ужину сёмгу, дорогую, на свою же премию. Запекала с лимоном и травами. Светлана Петровна поковырялась вилкой в своей порции и вздохнула:
— Рыба, конечно, не ахти. Мороженая. Надо бы свежую брать, на рынке. Я знаю одного продавца, он всегда для меня лучший кусок откладывает.
— Ага, — сказала Ольга. — Только вот этот «лучший кусок» в три раза дороже. А денег, как я помню, у вас нет.
За столом повисла тишина. Андрей закашлялся. Светлана Петровна тонко улыбнулась.
— Деньги приходят и уходят, Олечка. А вкус остаётся.
После ужина Ольга застала её на кухне. Та сливала остатки сёмги в мусорное ведро.
— Что вы делаете? — остолбенела Ольга.
— Да несвежее что-то, — равнодушно ответила свекровь. — Живот потом болеть будет. Лучше выбросить.
Это был уже не намёк, а прямая агрессия. Ольга развернулась и ушла, хлопнув дверью в комнату. Андрей пришёл позже, когда она уже лежала в темноте.
— Оль… Она же не со зла. Она просто привыкла по-другому.
— Привыкла жить в долг и выбрасывать чужую еду? Отличная привычка. Учись, Андрей, скоро и ты так будешь.
— Не надо сарказма. Она несчастна.
— А я счастлива? — Ольга села на кровати. — Ты видишь, что происходит? Она уже тут не гость, а хозяйка. Мои вещи двигает, мою еду выкидывает, мне же жизни учит. И всё это — на моей же жилплощади! И что дальше? Она теперь здесь навсегда?
— Нет, конечно! — он зашелся, но голос звучал неубедительно. — Просто дай ей прийти в себя. Она в шоке.
Ноябрь принёс с собой ранние сумерки и промозглую сырость. Напряжение в квартире стало осязаемым, как густой туман. Андрей уходил на работу чуть свет, возвращался затемно, часто задерживался «на совещаниях». Ольга догадывалась — он просто не мог находиться в этой атмосфере. Светлана Петровна жила своей жизнью: долгие разговоры по телефону за закрытыми дверями гостиной (теперь это была «её комната»), походы «к подруге» или «в салон». Откуда деньги? Вопрос висел в воздухе, но задавать его Ольга боялась. Боялась услышать ответ.
Развязка наступила в один из промозглых вечеров. Ольга пришла с работы усталая, продрогшая. В прихожей стояли новые коробки — обувные, из дорогого магазина. Из гостиной доносился довольный голос свекрови:
— Да, Аллочка, взяла те сапожки, о которых говорила! Ну, в рассрочку, конечно. А что делать? Жить-то хочется!
Ольга остановилась как вкопанная. Рассрочка. Опять.
Она зашла в гостиную. Светлана Петровна сидела в кресле, перед ней на полу красовались новые сапоги из мягчайшей кожи.
— Красота? — сияла она. — В долг, но не стыдно.
— Светлана Петровна, — начала Ольга, и голос её дрогнул от сдержанной ярости. — Мы в прошлый раз договорились, что вы ищете работу. А не новые долги.
— Ой, ну перестань, как маленькая, — отмахнулась та. — Какая работа в моём возрасте? Мне здоровье дороже. А без красивых вещей я чахну. Это как терапия.
— Терапия, которая стоит дороже, чем ты можешь себе позволить! — не выдержала Ольга. — Вы понимаете, что эти ваши «рассрочки» и «копеечные кредиты» ведут в ту же яму? Из которой мы вас, в теории, должны вытаскивать?
Лицо свекрови мгновенно переменилось. Сияние сменилось холодной, каменной надменностью.
— Во-первых, не «вытаскивать», а помочь родному человеку. А во-вторых, я тебя не просила меня осуждать. Твоё дело — создать в доме уют, а не контрольные расспросы устраивать.
— В моём доме я имею право спрашивать, откуда берутся новые долги! — повысила голос Ольга. — Потому что пахнет это тем, что скоро придётся платить опять. И кому, как ты думаешь?
Из кухни вышел Андрей. Он слышал всё. Лицо его было искажено гримасой мучительного стыда.
— Мама… Оля… Не надо ссориться.
— Она сама начинает! — вскричала Светлана Петровна, драматично прижимая руку к груди. — Я в стрессе, у меня давление, а она набрасывается с упрёками! Я же не ворую, я в долг беру, как все нормальные люди!
«Как все нормальные люди». Эта фраза стала последней каплей. Ольга увидела в её глазах не раскаяние, не страх, а наглую, уверенную убеждённость в своей правоте. Она поняла, что разговаривает со стеной. Стена была одета в новый домашний костюм и пахла дорогими духами.
— Хорошо, — тихо сказала Ольга. — Берите. Это ваша жизнь. Но запомните: мой дом — не залоговая контора. И я не буду платить по ваим счетам. Никогда.
Она ушла в спальню, закрыла дверь. Сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет. За дверью слышались приглушённые голоса: сдавленный, визгливый — Светланы Петровны, и усталый, примиряющий — Андрея. Ольга прижалась лбом к холодному стеклу окна. Внизу, в дворике, горел одинокий фонарь, освещая лужи и мусорные баки. Её мир, такой маленький и хрупкий, трещал по всем швам. Скоро придётся выбирать: или стена, или она сама. И Ольга начала чувствовать, что сил терпеть у неё осталось ненадолго.
— Оля. Проснись. Это срочно.
Голос Андрея был хриплым, будто он не спал всю ночь. Ольга открыла глаза. За окном — кромешная темень, часы на тумбочке показывали без двадцати пять. Сердце упало где-то в желудок, тяжёлым, ледяным комом.
— Что случилось?
Он сидел на краю кровати, спиной к ней, плечи были напряжены, как каменные.
— Мама… Её вчера вечером вызывали в банк. На беседу. Там не просрочка… Там уже… — Он замолчал, сглотнул. — Коллекторы. Приходили по старому адресу. С угрозами.
Ольга села. Темнота в комнате была густая, почти осязаемая.
— И?
— И они знают, где она сейчас живёт. Могут и сюда прийти. Оль, они не церемонятся. Ты же по телевизору видела.
Она видела. Разбитые машины, надписи на дверях, звонки среди ночи. Но это было где-то там, в чужой, дикой жизни. Не здесь, не в её бабушкиной двушке с геранью на подоконнике.
— Что ты предлагаешь? — спросила она, уже зная ответ.
Он повернулся. В слабом свете уличного фонаря его лицо казалось измождённой маской.
— Есть один вариант. Единственный. Рефинансирование. Объединить все её долги в один, под залог недвижимости. Процент меньше, срок больше. Мы потянем. Я клянусь.
— Под залог этой квартиры, — не спросила, а констатировала Ольга.
— Под залог этой квартиры, — повторил он шёпотом. — Оль, это же не навсегда! Это чтобы выиграть время, отбиться от этих… пауков. А потом мы продадим мамину кооперативную, она же пока в залоге у банка, но её можно… Я уже всё узнал.
Он говорил быстро, горячо, с отчаянной надеждой человека, хватающегося за соломинку. Ольга слушала и смотрела на него, как на незнакомца. На того мальчика, за которого она выходила замуж, не осталось и следа. Перед ней сидел загнанный, испуганный сын, готовый спасать свою мать ценой всего. Ценой их общего прошлого. Ценой её будущего.
— Нет, — сказала она просто и ясно.
— Оля…
— Нет, Андрей. Я не буду этого делать. Это самоубийство. Ты слышишь меня? Самоубийство. Она не изменится. Она возьмёт этот длинный срок как индульгенцию и полезет в новые долги. А когда придут за этой квартирой, мы окажемся на улице. Всё. Финал.
Он вскочил, схватился за голову.
— Что же мне делать?! Сдать родную мать?! Пусть её… пусть эти урки приходят, ломают дверь, пугают? Ты хочешь этого?!
— Я не хочу этого! — закричала она в ответ, и крик вырвался из самой глубины, из того места, где копились месяцы унижений и страха. — Но я не могу разрушать свою жизнь ради того, кто свою разрушил сознательно! Она взрослый человек, Андрей! Она пятьдесят пять лет прожила! Она знала, на что шла, покупая эти туфли и эти духи в кредит! Значит, пусть теперь отвечает сама!
— Значит, ты отказываешься помочь? — Его голос стал холодным, чужим.
— Я помогала! — она встала с кровати, дрожа всем телом. — Я пустила её в свой дом! Я терпела её выходки, её советы, её презрение к моей жизни! Я кормила её! Это и есть помощь! А вот поставить под удар единственное, что у меня есть, ради её сиюминутных прихотей — это не помощь. Это безумие. И я в нём участвовать не буду.
Он молча смотрел на неё несколько секунд. Потом развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Ольга осталась одна в темноте. Слёз не было. Была пустота и жуткая, леденящая ясность: точка невозврата пройдена.
Утром атмосфера в квартире напоминала поле после битвы. Светлана Петровна не вышла к завтраку. Андрей собирался на работу, не глядя на Ольгу. Она сама варила кофе, и руки её не дрожали. Внутри было спокойно, страшным, выжженным спокойствием.
Выходя из дома, она столкнулась в дверях со свекровью. Та была бледна, без привычного макияжа, выглядела на все свои годы и даже больше.
— Довольна? — прошипела она, и в её глазах горела неподдельная ненависть. — Довольна тем, что добила меня? Сын из-за тебя ночь не спал, рыдал.
— Он рыдал не из-за меня, — тихо ответила Ольга. — А из-за той ямы, в которую вы его поставили. И в которую теперь тянете за собой.
— Я его рожала! Я его поднимала! — голос Светланы Петровны сорвался на визг. — А ты кто такая? Пришла, квартиру бабкину получила и возомнила себя царицей! Ты ему не жена! Ты ему — помеха!
Ольга посмотрела на это искажённое злобой лицо и вдруг поняла самую простую вещь: этот человек никогда её не видел. Не видел её усталости, её попыток наладить быт, её любви к его сыну. Она была фоном, обстоятельством, а теперь стала врагом. Потому что посмела сказать «нет».
— Вы правы, — сказала Ольга. — Я ему помеха. Чтобы быть для вас бездонным кошельком.
Она вышла на лестничную клетку, не оглядываясь. Холодный ноябрьский воздух обжёг лёгкие, но было свежо и чисто.
Вернувшись вечером, она обнаружила тишину. Андрея не было. Светлана Петровна сидела в гостиной при включённом телевизоре, но не смотрела его. На полу стояли те же чемоданы, что приехали два месяца назад.
— Андрей съездил, посмотрел комнату, — сказала она, не глядя на Ольгу. Голос был пустой, безжизненный. — На окраине. В общежитии, по сути. Туда и поедем. Чтобы вам жизнь не портить.
Ольга ничего не ответила. Прошла на кухню, поставила греться чайник. Действовала на автомате. Потом вышла в коридор и стала складывать в коробку те немногие вещи Светланы Петровны, что расползлись по прихожей: перчатки, шарф, зонт. Сложила аккуратно, без злобы. Просто чтобы они не мешались.
Андрей вернулся поздно. Вошёл на кухню, где она сидела с книгой.
— Всё. Договорились. Завтра переезжаем.
Ольга кивнула.
— Комнату снял? Надолго?
— Месяц. Потом… посмотрим. — Он сел напротив, устало провёл рукой по лицу. — Оль… Прости меня.
— За что? — спросила она искренне.
— За всё. За то, что втянул тебя в это. За то, что не смог… не смог быть между вами стеной.
— Ты и не должен был быть стеной, — сказала она. — Ты должен был быть мужем. А муж — это тот, кто строит свой дом, а не роет окопы между женой и матерью.
Он опустил глаза.
— Я её не брошу.
— Я знаю. В этом твоя беда. И твоя правда.
Наступило молчание. Чайник давно отключился.
— А нас… что с нами? — спросил он, не поднимая головы.
Ольга долго смотрела на его согнутую спину, на знакомый затылок, на руки, лежащие на столе — руки, которые она когда-то так любила. И поняла, что любовь эта не исчезла. Она просто стала другой. Тяжёлой. Усталой. Неспособной больше тянуть этот воз.
— Не знаю, Андрей. Я не знаю. Слишком много грязи было. Слишком много предательства — не твоего, её. Но ты выбрал её сторону. Понимаю почему. Но факт остаётся фактом. Мне нужно время. Очень много времени. Чтобы отдышаться.
Он кивнул, встал. Постоял неуверенно, потом повернулся и ушёл.
Переезд занял полдня. Светлана Петровна вела себя тихо, почти смиренно, но в каждом её движении читалось показное мученичество. Она упаковывала свои флаконы, складывала платья, вздыхала. Ольга помогала молча, подавая, завязывая коробки. Когда последний чемодан выкатили за порог, она осталась стоять посреди прихожей. Дверь закрылась. Тишина обрушилась на уши оглушительным гулом. Не было больше запаха чужих духов, звука телевизора из гостиной, чужого голоса, дающего указания. Была только пустота и её собственное, гулкое дыхание.
Она обошла квартиру. Гостиная. Кресло стояло на месте. На полочке остался одинокий флакон — Светлана Петровна, видимо, забыла. Ольга взяла его, постояла, потом выбросила в мусорное ведро. Кухня. Всё на своих местах. Она провела ладонью по столу — протёртому, чистому, своему.
Сел телефон. Андрей.
«Устроились. Всё нормально. Ключи отдал курьеру, он подъедет к тебе».
Она не ответила.
Вечером она сварила себе простую картошку с укропом, села есть одна за кухонным столом. Было непривычно тихо. И страшно свободно. Она дожила до конца этого дня. Не сломалась. Не согласилась. Отстояла свой берег.
Прошла неделя. Месяц. Жизнь входила в новое, медленное, одинокое русло. Она много работала, стала чаще видеться с подругами, записалась на курсы испанского, о которых давно мечтала. Иногда по вечерам звонил Андрей. Говорили о пустом: о погоде, о работе, о здоровье Маркиза. Никто не касался главного.
Как-то раз, уже в начале декабря, он позвонил поздно. Голос его был сдавленным.
— Оль… Она снова. Взяла. Микрозайм. Под дикие проценты. Говорит, надо было платье на день рождения подруги. Я… я не выдерживаю.
Ольга слушала, глядя в тёмное окно. За ним кружилась первая настоящая снежная крупа.
— Я знаю, — сказала она мягко. — Я предупреждала.
— Да, — прошептал он. — Предупреждала.
Пауза затянулась. Слышно было только его тяжёлое дыхание.
— Можно я приду? Ненадолго. Просто… поговорить.
Сердце Ольги сжалось. Старая боль, знакомая и милая, шевельнулась где-то глубоко. Она представила его здесь, в этой тишине, за этим столом. Его усталое лицо. Его руки. И потом — его неизбежные разговоры о матери, о долгах, о помощи. Вечный круг. Вечная трясина.
— Нет, Андрей, — сказала она тихо, но так, чтобы он услышал каждое слово. — Нельзя. Не сейчас. Мне нужно, чтобы эта дверь оставалась закрытой. Для моего же спокойствия. Для того, чтобы я могла дышать.
Он не стал уговаривать. Только тяжело вздохнул.
— Понял. Прости.
— И ты прости.
Она положила трубку. Подошла к окну. Снег уже застилал двор ровным, белым полотном, скрывая осеннюю грязь и увядшую листву. Всё начиналось с чистого листа. Было страшно. Было одиноко. Но в этой тишине и пустоте было что-то честное. Что-то своё.
Ольга повернулась, прошла по комнатам, выключила свет. Ложилась спать одна, в широкой постели. Засыпала медленно, прислушиваясь не к ссорам за стеной, а к скрипу старых половиц и тихому мурлыканю кота у ног. Это был её дом. Её тишина. Её жизнь. И она больше никому не позволит её разбить.
Конец.