— Кредит почти на два миллиона? Поздравляю. Маме будет чем хвастаться за семейным столом, — сказала я и сама удивилась, как ровно у меня вышло.
Андрей стоял у окна, держа телефон так, будто тот мог его защитить. За стеклом серело утро, двор был засыпан грязноватым декабрьским снегом, машины буксовали у выезда, а в нашем доме уже что-то окончательно съехало с рельсов.
— Ира, не начинай, — глухо ответил он, не поворачиваясь. — Я ещё ничего толком не объяснил.
— А тут и объяснять нечего. Банк объяснил, — я ткнула пальцем в экран своего телефона. — Шесть утра. Одобрено. Сумма красивая, даже круглая. Ты решил, что я обрадуюсь?
Он резко обернулся:
— Я сделал это ради нас.
Вот с этого места у меня внутри всегда начинало зудеть, как под гипсом.
Ночью я спала плохо. Телефон завибрировал ещё до будильника, и в этой вибрации было что-то окончательное. Я сразу поняла: если это не спам и не рабочая рассылка, значит, Андрей всё-таки полез туда, куда я просила не лезть. Так и вышло.
Мы жили вместе уже восемь лет, и за это время я научилась различать его состояния: вдохновение, раздражение, обиду, азарт. Сейчас было что-то смешанное — азарт, замешанный на страхе. Самое опасное.
— Ты даже не поговорил со мной, — сказала я тише. — Не предупредил. Просто взял и сделал.
— Потому что ты бы начала… — он махнул рукой. — Эти разговоры по кругу. Про счета, коммуналку, «давай подумаем». А думать уже поздно, Ира. Надо действовать.
— Действовать — это когда есть расчёт, — ответила я. — А не когда у тебя в голове ролики из интернета и мамин голос в трубке.
Он скривился:
— Опять ты её приплела.
— Потому что она здесь. Всегда. Даже когда её нет.
Мы замолчали. В кухне пахло вчерашним ужином, подоконник был заставлен пустыми кружками, которые мы так и не донесли до раковины. Обычная утренняя неустроенность, но теперь она вдруг стала символом — всё не на своих местах.
— Я нашёл направление, — наконец сказал он. — Реальное. Сейчас люди помешаны на себе, на теле, на правильном образе жизни. Я всё просчитал.
— Ты это говорил уже. Про онлайн-курсы. Про перепродажу техники. Про доставку еды для спортсменов, — я загибала пальцы. — Каждый раз ты всё просчитывал.
— Потому что тогда не вышло, не значит, что не выйдет сейчас!
— Потому что тогда ты тоже брал деньги, — перебила я. — И потом мы с тобой полгода выбирали между оплатой света и походом к стоматологу.
Он шумно вдохнул, словно я его ударила.
— Ты умеешь поддерживать, — сказал он с усмешкой. — Просто талант.
Я отвернулась к плите, хотя готовить было нечего. Хотелось упереться взглядом во что-нибудь нейтральное, чтобы не смотреть на него — взрослого мужчину, который упрямо не желал быть взрослым.
Вечером он вернулся поздно и сразу с шумом. В коридоре что-то грохнуло, раздался короткий мат. Я вышла из кухни с полотенцем в руках.
— Ты что там опять уронил?
— Да ерунда, — буркнул он.
На полу валялась коробка с гирляндами, та самая, которую мы каждый год доставали в конце декабря. Пластик треснул, разноцветные лампочки рассыпались по плитке.
— Отлично, — сказала я. — Ещё и это.
— Купим новые, — отмахнулся он, будто речь шла о салфетках.
В этом «купим» было всё — его отношение к деньгам, к будущему, к моим словам.
Он сел за стол, оживился, глаза загорелись:
— Слушай, я сегодня разговаривал с одним поставщиком. Нормальный мужик, всё по-честному. Говорит, спрос сейчас бешеный. Особенно перед праздниками.
— Аренду ты тоже сегодня нашёл? — спросила я.
Он замялся:
— Почти. Есть вариант. Небольшое помещение, первый этаж, бывший магазин.
Я закрыла глаза. Всё шло слишком знакомо.
— Андрей, — сказала я медленно. — Мы это уже проходили. Я не против, чтобы ты что-то пробовал. Но не так. Не в одиночку. Не за моей спиной.
Он хотел ответить, но в этот момент раздался звонок домофона.
На экране высветилось: «Мама».
— Конечно, — выдохнула я.
Елена Петровна вошла, как всегда, уверенно, с пакетом фруктов и видом человека, который лучше знает, как нам жить. Она быстро сняла пальто, оглядела кухню оценивающим взглядом.
— Что-то у вас тут напряжённо, — сказала она. — Опять ты, Ира, недовольная?
— Мы обсуждаем кредит, — ответила я.
— А, — она сразу оживилась. — Молодец, Андрюша. Я же говорила — надо шевелиться. Сейчас время такое, кто не рискует, тот потом локти кусает.
Андрей расправил плечи. Я видела, как он выпрямляется под её словами, как будто его наконец признали.
— Вот именно, — сказал он. — Я хочу для нас большего.
— А я хочу стабильности, — ответила я. — Хотя бы на уровне не бояться открывать банковские уведомления.
Елена Петровна всплеснула руками:
— Господи, Ира, ты как маленькая. Все так живут. Зато потом будет результат.
— Потом, — повторила я. — Это слово у нас уже стало опасным.
Она посмотрела на меня с холодным недоумением:
— Ты просто не веришь в него.
— Я верю в реальность, — сказала я. — И в цифры.
В кухне повисла пауза. Чайник начал свистеть слишком громко, как будто тоже был на взводе.
Позже, когда свекровь ушла, мы долго молчали. Потом я спросила:
— Ты ведь всё равно не отступишь?
Он не ответил сразу. Сидел, уставившись в стол.
— Я не могу иначе, — сказал он наконец. — Если я сейчас сдамся, я себе этого не прощу.
— А мне? — спросила я. — Мне ты это простить предлагаешь?
Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на сомнение, но быстро исчезло.
— Я прошу тебя просто… не мешать.
Эта фраза легла между нами тяжёлым предметом.
Я подошла к окну. Во дворе уже развешивали огоньки, кто-то тащил ёлку, дети визжали на горке. Весь мир готовился к празднику, а у меня было ощущение, что мы стоим на краю.
— Не делай этого тайком, — сказала я, не оборачиваясь. — Если ты ещё хоть немного считаешь меня частью своей жизни.
Он въехал в эту историю сразу, без раскачки, как въезжают в сугроб — с размаху, надеясь, что пронесёт.
Через неделю после того утра кухня перестала быть кухней. Она стала складом. Я приходила с работы, снимала сапоги и упиралась взглядом в коробки, в рулоны плёнки, в какие-то ящики без подписей. Холодильник, новый, белый, огромный, гудел в углу так, будто собирался взлететь. Старый Андрей вынес на лестничную клетку, пообещав «потом продать».
— Ты хоть понимаешь, сколько это жрёт электричества? — спросила я, открывая счётчик.
— Это инвестиция, — отрезал он. — Без нормального оборудования ничего не будет.
Он говорил чужими словами. Я слышала их раньше — в его рту, но будто не его голосом. Слишком уверенно, слишком гладко.
— Инвестиция — это когда есть возврат, — сказала я. — А пока я вижу только расходы.
— Ты просто не видишь всей картины, — он махнул рукой. — Я уже договорился с курьером, нашёл поставщиков. Осталось чуть-чуть докрутить.
Это «чуть-чуть» растянулось на недели.
Он не спал ночами, сидел с ноутбуком, смотрел какие-то разборы, делал выписки в тетрадь, исписанную кривым почерком. Иногда звал меня:
— Ира, посмотри, как тебе логотип?
Я смотрела на экран и честно не понимала, чем один шрифт отличается от другого. Мне было всё равно. Мне хотелось, чтобы он наконец сел напротив и спросил: «Как ты?»
Но он не спрашивал.
Перед праздниками он объявил «тестовый запуск». Сказал это так, будто речь шла о космическом корабле.
— Сегодня вечером первые заказы пойдут, — сказал он, нервно поправляя футболку. — Я чувствую.
Я молча кивнула. Внутри было пусто.
За вечер пришло три заявки. Одну оформила его мать, вторую — знакомый с прошлой работы, третью отменили через час.
Андрей ходил по комнате, как зверь по вольеру. Садился, вставал, снова садился.
— Это нормально, — говорил он скорее себе. — Раскачка всегда такая.
— Может, не стоит сейчас так давить? — осторожно сказала я. — Праздники, люди заняты…
— Ты опять, — он посмотрел на меня с раздражением. — Я же говорил, не надо меня сбивать.
Я ушла в ванную и долго стояла под водой, пока шум не заглушил его шаги.
Новый год мы встретили, как чужие. Он поднял бокал и сказал тост — громко, уверенно, будто перед публикой:
— В этом году всё изменится.
Я посмотрела на него и вдруг ясно поняла: он говорит не со мной. Он говорит с тем образом себя, который придумал.
Я загадала молча, без слов. Не о нём. О себе.
Январь оказался тяжёлым. Праздники прошли, а вместе с ними и иллюзия, что «люди раскачаются». Заказы шли вяло. Деньги утекали быстро.
— Аренду надо заплатить, — сказал он однажды вечером, снимая куртку. — Сегодня край.
— Сколько? — спросила я.
Он назвал сумму. Я молча открыла приложение банка и показала экран.
— У нас нет столько.
— У тебя есть, — сказал он тихо.
Я подняла на него глаза.
— Что?
— Ты же откладывала. Я знаю. Ты всегда откладываешь.
Мне стало холодно.
— Эти деньги не для этого, — сказала я. — Я говорила тебе.
— А для чего тогда? — он повысил голос. — Для чёрного дня? Вот он!
— Нет, Андрей. Чёрный день — это когда у тебя нет выбора. А у тебя он был. Ты его сделал сам.
Он ударил ладонью по столу. Не сильно, но с яростью.
— Ты не понимаешь! Если я сейчас не закрою этот платёж, всё рухнет!
— Оно уже рушится, — сказала я. — Просто ты не хочешь этого видеть.
Он посмотрел на меня так, будто я предала его.
— Значит, ты не со мной.
Эта фраза повисла между нами, как приговор.
Февраль принёс тишину. Он почти перестал говорить. Днём куда-то уходил, вечером возвращался выжатый, молчаливый. Я тянула дом, работу, себя.
Иногда он срывался — кричал на пустом месте, обвинял «рынок», «людей», «время». Ни разу — себя.
Однажды пришла его сестра. Села на кухне, сложила руки.
— Ира, ну ты же понимаешь, ему сейчас тяжело, — сказала она. — Может, ты могла бы… помочь?
— Чем? — спросила я.
— Ну… поддержать. Деньгами, например. Это же семья.
Я посмотрела на неё и вдруг почувствовала усталость, такую глубокую, что даже злиться не было сил.
— Семья — это когда решения принимают вместе, — сказала я. — А не когда один рискует, а другой расплачивается.
Она пожала плечами:
— Ты всегда была жёсткой.
Наверное, это был комплимент.
Март добил остатки. Просрочки, звонки, письма. Он перестал открывать почту, отключал звук на телефоне.
Однажды вечером он пришёл и сел на пол в коридоре, не разуваясь.
— Всё, — сказал он. — Денег нет.
Я села рядом, но не коснулась его.
— Что ты собираешься делать?
— Не знаю, — он потер лицо. — Может, продать оборудование.
Продал. Дёшево. Почти даром.
Сумма долга выросла. Цифры стали пугать.
Я подала на развод тихо, без сцен. Он узнал из уведомления. Спросил:
— Ты серьёзно?
— Да, — ответила я. — Я устала быть твоим запасным выходом.
Он ничего не сказал.
Я собрала вещи и ушла.
Апрель оказался не весенним, а серым, как недостирранная простыня. Я жила в новой квартире — если это можно было назвать жизнью. Комната, кухня, окно во двор, где по утрам гремели мусорные контейнеры. Зато тишина. Настоящая. Никто не ходил по ночам, не говорил в полголоса с экраном, не строил планы на деньги, которых нет.
Я привыкала к одиночеству медленно, с опаской, будто оно могло внезапно обернуться наказанием. На работе стало легче — я вдруг начала задерживаться не из чувства долга, а потому что там было спокойно. Возвращалась домой, ставила чайник, садилась у окна. Иногда ловила себя на том, что жду, когда хлопнет дверь. Но дверь не хлопала. И это было правильно.
Прошло почти три месяца, когда телефон зазвонил вечером. Номер незнакомый.
— Ирина Сергеевна? — голос был вежливый, выверенный.
— Да.
— Я звоню по поводу кредитных обязательств Андрея Викторовича.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось, будто кто-то резко потянул за нитку.
— Мы разведены, — сказала я сразу.
— Да, это отражено в базе, — спокойно ответила женщина. — Но часть операций оформлялась в период вашего совместного проживания. Возможны уточнения.
Я слушала и понимала: вот оно. Хвосты. То, о чём я знала, но надеялась, что меня минует.
— Он не платит уже третий месяц, — добавила она. — Просрочка растёт.
После звонка я долго сидела, глядя в стену. Потом разрыдалась. Не громко — как плачут взрослые люди, которым некому пожаловаться. Это были слёзы не о нём. О себе прежней. О той, что верила, тянула, объясняла.
На следующий день пришло сообщение от Андрея:
«Ира, пожалуйста, давай поговорим. Мне правда тяжело».
Я прочитала и не ответила сразу. Потом всё-таки написала:
«Хорошо. Завтра. В шесть. Кафе у дома».
Он пришёл раньше. Сидел за столиком у окна, ссутулившись. Похудел. Лицо стало острым, чужим. Я села напротив.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Мы молчали. Потом он заговорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что я встану и уйду.
— Я всё завалил. Я понимаю. Но сейчас реально край. Мне звонят, пишут… Я не справляюсь.
Я слушала. Он говорил о страхе, о бессоннице, о том, как «всё пошло не так». Ни слова — о том, как это было для меня.
— Мне грозит суд, — наконец сказал он. — Я подумал… может, ты могла бы помочь? Временно. Я верну.
Я посмотрела на него внимательно. Впервые — без боли.
— Андрей, — сказала я. — Ты сейчас просишь не о помощи. Ты просишь снова взять на себя твою ответственность.
— Но мы же были семьёй…
— Были, — кивнула я. — Именно поэтому я больше не могу.
Он сжал руки.
— Ты изменилась.
— Нет, — ответила я. — Я перестала делать вид, что всё нормально.
Он опустил голову.
— Значит, это всё? — спросил он тихо.
— Это давно всё, — сказала я. — Сейчас просто конец без иллюзий.
Мы посидели ещё немного. Потом он встал.
— Я желаю тебе… — он запнулся. — Ну… счастья.
— И я тебе, — ответила я. — Справься. Сам.
Он ушёл, не обернувшись.
Через месяц банк прислал письмо. Я отнесла документы юристу. Разобрались. Это стоило денег и нервов, но не жизни. Я вышла из кабинета с ощущением, что закрыла последнюю дверь.
Лето пришло незаметно. Во дворе расцвели тополя, окна стали открывать настежь. Я купила новый стол, повесила полки, выбросила старые кружки. Мелочи. Но из них складывалось что-то новое.
Иногда я вспоминала Андрея. Не с тоской — с удивлением. Как будто речь шла о человеке из другой жизни.
Однажды вечером я поймала себя на мысли, что смотрю вперёд без страха. Не с восторгом, не с планами — просто спокойно.
Конец.